Он не успевал. Всадники были уже слишком близко. Я рванул к нему. Одним движением подхватил его за грубую рубаху, а другой рукой за пояс. Пацан был худой, лёгкий, кости прощупывались через ткань. Ни разу, наверное, досыта не ел.

Я крутанулся вокруг своей оси, вкладывая в движение всю силу, которую сумел собрать в этом пекле, словно раскручивал пращу, и…

Р-раз!

Швырнул его вверх — туда, на трибуну.

Высота стены была невелика, чуть выше человеческого роста, а над ней решетка. И пацан полетел, словно камень из катапульты, вскрикнув от ужаса. Я успел увидеть, как пятеро или шестеро человек на трибуне перегнулись через ограждение и потянулись вниз. Кто-то просунул руки через решетку. Они подхватили его разом, сразу несколько пар рук, ухватили как могли и втащили наверх, перебирая руками.

Парнишка был спасен, и народ взорвался аплодисментами.

А я, развернувшись к первому копью, успел нырнуть вниз. Острие пронеслось над головой, так близко, что я почувствовал колыхание воздуха на макушке.

Я упал, тут же схватил горсть тяжелого песка и швырнул его со всей силы во второго всадника, точнее, в глаза его лошади.

Песок был горячий и крупный. Он попал в глаза животного ещё до того, как копьё успело приблизиться на расстояние удара.

Лошадь резко мотнула головой, недовольное ржание вырвалось из её глотки, и всадника повело в сторону. Он так и не достал меня, копьё лишь полоснуло воздух.

Третий кромник метнул копьё прямо в меня. Я перекатился по песку, чувствуя, как в ребра впиваются камешки, и в то место, где я только что лежал, воткнулось копьё, дрожа, словно живое. И снова я выиграл мгновения жизни.

И вдруг произошло немыслимое.

— Остановите казнь! — перекрыв рев трибун, выкрикнул чей-то скрипучий, будто старческий, но удивительно громкий голос.

Толпа, ещё мгновение назад требовавшая моей смерти, неожиданно подхватила:

— Сто-о-ойте!

— Остановите казнь!

— Подождите!

Я увидел, как в одного из всадников полетело яблоко. Тот уклонился, лошадь фыркнула, едва не встав на дыбы.

В этот момент над ареной раздался звук горна. Его глас прозвучал резко и властно. Это был сигнал для верховых кромников остановиться. Теперь они подчинились. Все трое в один миг натянули поводья, и конница замерла.

Я поднял взгляд на трибуны.

Там стоял тот, кто первым крикнул с требованием остановить бой. Это был старик, худой, высокий, в длинном сером балахоне с глубоким капюшоном. Накидка эта напоминала одеяние жреца, а в руках у него был посох с резными ободами.

— Я требую остановить казнь! — повторил он каждое слово так, что его услышали все. И водонос, и тугая на ухо старуха, и дородный торговец, зедёрганный собственными капризными отпрысками — и те, что сидели на резных креслах в ложе.

Над ареной повисла тишина. Никто не смел её нарушить. Все ждали, что будет дальше.

Старик шагнул вперёд, к ограждению. Его лицо, узкое и осунувшееся, с глубокими тенями под глазами, выглядело так, будто он много лет провёл в подземных святилищах, не видя солнца. Кожа почти бескровная, словно высушенная ветром. Он поднял руки к капюшону и медленно снял его. Из-под ткани показались длинные седые волосы, стянутые сзади в тугой узел.

Кличмейстер, увидев его, растерялся. Он шагнул назад, глаза его забегали, но тут же он поймал на себе повелительный и властный взгляд императрицы. Кассилия одним движением руки велела ему говорить.

Кличмейстер быстро расправил плечи, набрал воздуха и громко произнёс:

— Верховный жрец Мирос! Мы уважаем ваше желание и просим… не вмешиваться в проведение лунных игр!

Голос его дрогнул, и было ясно — он боится. И императрицу, и жреца. Кого же больше? В данную минуту ему приходится разрываться между двумя этими людьми, что представляли здесь неограниченную власть.

Кличмейстер, сглотнув, всё-таки нашёл в себе храбрость задать вопрос:

— Объясните, пожалуйста… Верховный Жрец Мирос… почему вы хотите спасти варвара, нарушившего главное правило арены? И… прошу прощение за мою наглость… разве вы имеете право менять распорядок боёв и останавливать казнь?

Слова его прозвучали дерзко, но дрожь в голосе выдавала страх.

Верховный жрец посмотрел на него снисходительно, словно на нерадивого послушника. Затем прижал руку к груди, повернулся в сторону императорской ложи, сделал лёгкий поклон головой, выражая своё почтение монархам, и только после этого заговорил.

— С позволения его благостинишейства императора, — начал он, — я напомню всем присутствующим о Законе Предвечного Дара.

Толпа загудела: одни что-то знали о нем, другие слышали впервые. Я принадлежал ко вторым.

Верховный жрец продолжил:

— Этот закон старше Империи. Старше даже домов архонтов. Закон говорит: тот, кто в день лунных игр спасает жизнь другого, не может быть лишён своей жизни в тот же день.

Шепот прокатился по трибунам.