Уважение или страх? Я отворачиваюсь, не отвечая.

 

Куросаки выводит меня через парадную дверь во двор с аккуратно подстриженным газоном. Мощеные дорожки ведут к разным частям поместья: кухня слева, тренировочный зал прямо, еще несколько зданий, которых я не видел.

 

— Западные люди верят, что цель жизни — сделать себя счастливым. Индивидуальность на первом месте, — он издает низкий звук в горле и щурится на солнце. — Здесь мы верим: когда счастливы все, счастлив и каждый.

 

Снова молчу. Брови Куросаки сдвигаются, на лбу пролегает складка:

— Говори. Я хочу услышать твои мысли.

 

Только дурак принял бы это за просьбу. Во мне всё зудит от желания сражаться, даже если мой единственный бунт — это молчание. Но чем быстрее я покончу с этим, тем быстрее вернусь домой.

 

— Я не собираюсь высмеивать вашу культуру так, как вы высмеиваете мою. Привыкну к вашим поклонам.

 

Он усмехается:

— Твоей культуре? Американцам, кроме гордости, и похвастаться нечем.

 

Я хмурюсь. Он продолжает идти с той же насмешливой ухмылкой.

 

— Поклоны — это не только культура. Как лидер, я служу им, а они служат мне. Мы — слуги друг друга.

 

— Тогда почему кланяются только они? — замечаю я.

 

— Быть лидером — значит нести тяжелое бремя, — он смотрит на горизонт. — Им поручено задание — внести вклад в миссию. В обмен я обязан защищать, обеспечивать и обогащать жизнь каждого из них. Они служат один к одному. Я служу один ко многим. Это и есть обмен.

 

Мы проходим мимо одного из искривленных деревьев сакуры. Он останавливается под ним:

— Я долго ждал, когда ты придешь ко мне. Есть ли что-то, что ты хотел бы узнать о своем прошлом?

 

Внутри всё колет. Конечно, у меня есть вопросы.

 

— Нет, — отвечаю я жестко.

— Даже о своей матери?

 

Я вздрагиваю. Мы тренируемся уже какое-то время, но он впервые заговорил о ней. Главарь якудза замирает под мертвым деревом и прижимает руку к стволу. Его голос такой мягкий, что приходится податься вперед, чтобы расслышать:

 

— Твоя мать — та, кто дала тебе имя.

 

Сердце начинает колотиться.

— Разве ты не спросишь? — дразнит он, подвешивая обещание ответов в воздухе.

 

Я борюсь. Всеми силами пытаюсь удержаться. Но я так долго искал…

 

— Как меня зовут?

— Кейджи, — говорит он с улыбкой.

— Кей-джи? — я произношу это так же, как он. На языке звучит неуклюже. Имя не кажется моим. Совсем не я. — Что оно значит?

 

— «Правитель, действующий по своему усмотрению». — Ветер подхватывает его бороду. — Ты рожден, чтобы править. Она тоже это знала.

 

Кейджи.

 

— Знаешь ли ты первый урок, который должен усвоить лидер?

 

Судя по тренировкам, это умение выжить в ножевом бою без оружия.

 

— Видение, — он внимательно наблюдает за мной. — Ты должен настолько отчаянно и страстно верить в мир, которого не существует, что сделаешь всё, чтобы создать его, вытащить из небытия в реальность. Лидер может это сделать, — он делает шаг вперед. — И ты можешь.

 

Я отступаю:

— Мое видение отличается от твоего.

— У нас больше общего, чем ты думаешь.

 

Он сумасшедший? Я сверлю его взглядом:

— Работа с Джародом Кроссом, «Проект Благодарность» — это твое видение мира?

 

— Всё, что я делаю, я делаю, чтобы заработать то, что по праву принадлежит мне, — он протягивает руку и шепчет: — Но важнее то, что я делаю это, чтобы восстановить свою семью.

 

Я отстраняюсь. Куросаки разражается смехом:

— Даже сейчас, после всего, что я сделал для тебя, ты всё еще смотришь на меня как на монстра.

— Ты преступник.

— Я твой отец.

— Ты донор спермы, — рычу я.

 

Вижу, как его рука летит ко мне. Остаюсь на месте, ожидая жжения от удара. Но он не приходит. Рука Куросаки замирает в дюйме от моей щеки. Его грудь тяжело вздымается, он медленно опускает руку, глядя на мертвое дерево.

 

— Она не хотела бы, чтобы мы дрались. Не здесь, перед ней.

 

Дыхание вырывается из груди быстрее, хаос бурлит внутри. Этот человек больше чтит мертвых, чем живых. Я иду в наступление, видя трещину в его броне:

 

— Моя мать была доброй?

— У неё было доброе сердце.

 

Я использую нож, который он мне дал, и вонзаю его:

— Ты торговал студентами-стипендиатами с политиками. Была бы она довольна этим?

 

Его спина напрягается. По крайней мере, у него есть хоть капля стыда, особенно когда дело касается моей матери.

 

Она была его совестью.

 

— Твоя мать верила в мое видение.

— В какое видение, приносящее в жертву невинных?

— Невинных? Они были приманкой из-за собственной жадности.