Меньше всего на свете я хочу есть. Желудок завязан в узлы, и всё это будет для меня на вкус как пепел, но у меня здесь нет власти. Схватившись за спинку стула, я отодвигаю его и заставляю себя подчиниться.

 

Куросаки берет выпечку с джемом внутри.

— У меня не было шанса вырастить тебя, — говорит он так буднично, словно мы минуту назад не выясняли отношения перед сакурой. — Я многое пропустил. Учить тебя завязывать шнурки. Кататься на велосипеде. Мелочи, на самом деле. Но когда я видел ребенка, я всегда думал о тебе. Ты никогда не покидал моих мыслей. Вот, попробуй булочку.

 

Моя челюсть каменеет. Он приподнимает бровь, видя, что я не потянулся к угощению, и опускает тарелку. С тяжелым вздохом Куросаки кладет локти на стол и сцепляет пальцы.

 

— Твои братья невредимы. Пока что.

 

Я вздрагиваю, но не позволяю ему задеть меня. Спокойно смотрю ему в глаза и клянусь:

— Если это изменится, я не знаю, на что пойду.

— Они тебе не родня.

— Мне не нужно делить с ними кровь. Они — моя семья.

 

Я сверлю его взглядом, предлагая поспорить на этот счет. Куросаки поджимает губы, потянувшись за тостом:

— У меня нет с ними вражды.

— Тогда почему…?

— Вчера их отец забрал тебя куда-то без моего разрешения.

 

Поначалу я удивлен, что он знает об этом. Но потом осознаю, с кем имею дело. Рен и Хаято следили за мной днями напролет, а я и не подозревал. Даже его охрана растворялась в тенях, пока не приходило время показаться.

 

Куросаки откусывает тост и вытирает рот салфеткой. Вскинув руку, он дает знак кому-то войти. Двое мужчин вбегают, вкатывая телевизионный монитор на передвижной стойке. Они оставляют его, кланяются и тихо удаляются.

 

На экране — кадры с камер наблюдения пустого японского ресторана. Датч и Зейн входят, чтобы поздороваться с Джародом Кроссом. Я вскакиваю на край стула.

 

— Что это?

— Ш-ш-ш, — Куросаки прикладывает палец к губам, а другой рукой раскрывает ладонь. Кто-то подбегает и вкладывает телефон прямо в его ожидающую руку.

 

Поднося телефон к лицу, он командует:

— Помаши в камеру.

 

Мурашки бегут по коже, когда Джарод Кросс поднимает руку и начинает махать.

— Кому ты машешь? — голос Датча звучит глухо из динамиков телевизора.

 

Куросаки выключает звук на телевизоре и говорит в телефон:

— Джарод, я благодарен тебе за то, что ты вырастил Кейджи. Это правда. Однако теперь я здесь, и тебе пора научиться не превышать свои полномочия.

 

Из телефона не доносится ни звука. Это не двусторонний звонок. Я перевожу взгляд на экран, где Джарод Кросс сидит, выпрямившись, с плечами, приподнятыми к самым ушам, и пальцами, вцепившимися в столовые приборы.

 

— Король, выросший как простолюдин, будет править как простолюдин. Я не виню сына за отсутствие должной подготовки. Он просто король, который еще не знает, что он королевской крови, — Куросаки указывает на свой висок. — Но я ясно дал понять. Именно я открою своему сыну правду.

 

На экране Датч и Зейн занимают места напротив Джарода. Они понятия не имеют, что происходит.

 

— Как ты посмел отвезти его в это место смерти, прежде чем он был готов? Как ты посмел учить моего сына находить радость в пытках, будто это и есть качества лидера? Ты думаешь, у меня нет людей, чтобы обучить его этому? Должно быть, ты забыл, насколько мои люди искусны с ножами.

 

Я содрогаюсь, вспоминая Слоан, лучшую подругу Грей. Её смерть была настолько ужасающей, что семье пришлось делать тест ДНК, чтобы опознать останки.

 

— Вещи, которым должен научиться лидер, — это то, чему ты никогда не сможешь его научить. Сдержанность. Стратегия. Он должен быть одинаково сильным и гибким. Он должен научиться ждать своего часа. Возможно, если бы ты попытался научить его этому, но нет… — его голос срывается на крик. — Ты такой близорукий и нетерпеливый…

 

Куросаки делает раздраженный выдох и берет себя в руки. Тише он говорит:

— Ты верил, что сможешь обучить его лучше, чем я. Это то, что разочаровывает меня. Я здесь теперь. Я говорил тебе это. Он — мой сын.

 

У меня в горле встает ком, такой, что невозможно проглотить. На экране Джарод Кросс заметно краснеет.

— Финн, — произносит Куросаки.

 

Я смотрю через стол, плотно сжав губы. Он говорит что-то по-японски, а затем переводит:

— Око за око. Он забрал моего сына и преподал ему урок… без моего позволения. Я должен забрать его сыновей… — Куросаки поднимает руку, видя, что я хочу протестовать, — …но я заставлю его заплатить на глазах у его собственных сыновей.

 

Один из людей Куросаки забирает у него телефон и приносит на ту сторону стола, где сижу я. Мне хочется отпрянуть от него, как от радиоактивного объекта, но Куросаки пристально наблюдает. Заставив себя оставаться неподвижным, я беру устройство.