— Они были беззащитны, а ты эксплуатировал их.

 

— Лидеры должны принимать трудные решения. Когда наступит тот момент — а он наступит — ты поймешь меня.

 

Его взгляд снова блуждает к дереву.

 

— Этот день никогда не настанет. Мы с тобой не одно и то же.

— Ты думаешь, доброта спасет тебя? Сердце, которое болит за всех, не защищает никого, — он делает паузу и долго смотрит на меня. — Ты такой блестящий и такой наивный.

 

— Мы все монстры. Все, — Куросаки тычет в меня пальцем. — Даже ты, считающий себя морально выше. У тебя есть всё! Всё! Мир у твоих ног, но в твоих глазах нет радости. Ты искал смысл, искал цель. И прятал это. Ты используешь братьев как броню. Прячешься за непристойностью и унижением, чтобы заглушить крики собственного потраченного впустую потенциала.

 

Его рот сжимается, глаза пробегают по мне:

— Нравится тебе или нет, ты мой сын. Глубоко внутри что-то призывает тебя к величию. К действию. Жизнь, которую ты выстроил из поверхностного обожания и комфорта — этого тебе недостаточно. Ты жаждешь большего. Ты жаждешь чувствовать себя живым.

 

Я качаю головой, отвергая его слова всем существом. Но крошечный голос в самых темных глубинах моего разума шепчет, что он прав. Моя жизнь как сына Джарода Кросса дала мне всё и ничего одновременно. Может, это тот путь, по которому я должен пройти, чтобы наконец почувствовать себя живым?

 

Следовать за Куросаки значит убивать и калечить людей. Это то самое возбуждение, которое мне нужно?

 

Глаза Куросаки фиксируются на чем-то вдалеке. Это один из его лейтенантов.

 

— Готово? — спрашивает Куросаки.

 

Мужчина отвечает по-японски. Обычно я не понимаю ни слова, но сразу узнаю слово «Кросс».

 

— Что он сказал? — требую я. — О каком Кроссе он говорит? — Мои ноги движутся сами собой, и через секунду я оказываюсь перед Куросаки. — Если ты тронул хоть одного из моих братьев…

 

Куросаки поднимает руку. Сначала я в замешательстве, пока не вижу, как его «теневая охрана» отступает. Взгляд мечется по сторонам. Откуда взялась служба безопасности? Он держал столько людей в секрете?

 

— Ты боишься меня, — смотрю я в его морщинистое лицо, осознавая, что возвышаюсь над ним. Точнее, он начинает горбиться от старости. Он боролся за эту власть, за это влияние, но в конце концов умрет и оставит всё это. Это бессмысленно.

 

— Забудь о них, — он указывает на дорожку. — Завтрак?

 

Вместо того чтобы следовать за ним, я звоню Датчу. Я уверен, что слышал слово «Кросс», когда тот говорил с Куросаки. Нужно убедиться, что мои братья в порядке.

 

Гудки идут и идут. Датч не отвечает.

Маслянистое чувство сжимает горло. Что, если Куросаки схватил его? Что, если моих братьев пытают? Что, если они уже мертвы?

 

Линия соединяется.

— Алло? — шепчет Датч.

— Где вы сейчас? — рычу я. — Зейн с тобой?

— Да. Отец прислал геометку рано утром, мы как раз собираемся встретиться с ним.

— Где?! — отчаянно спрашиваю я. — Что ты видишь?

— Какая-то беседка и, кажется, здания в японском стиле…?

 

Желудок скручивается в узел, желчь подступает к горлу. Я оборачиваюсь к Куросаки. Он указывает рукой, улыбка не сходит с его губ:

 

— Сюда.

 

Глава тридцать восьмая

 

ФИНН

 

Куросаки ведет меня в обеденный зал внутри поместья, и я врываюсь туда первым, сканируя каждый дюйм пространства. Огромные окна. Деревянный стол. Шкаф для посуды.

 

Ни Датча, ни Зейна.

 

Я лихорадочно вожу головой из стороны в сторону, отчаянно пытаясь найти братьев. Проверяю, нет ли смежных комнат, но дверей нет. Комната пуста, если не считать нас двоих.

 

Снова звоню Датчу. Не отвечает.

Звоню Зейну. Тоже ничего.

 

— Где они? — спрашиваю я угрожающе спокойным тоном.

 

Куросаки садится за длинный деревянный стол. Его ножки едва выдерживают вес устроенного здесь пира. Пончики, вафли, блины, горы яичницы-болтуньи, бекон, сосиски и другая выпечка.

 

Я ударяю кулаком по столу. Столовое серебро дребезжит, но Куросаки даже не моргает.

 

— Если ты хоть пальцем тронешь моих людей, если упадет хоть один волос с их головы — наша сделка расторгнута. Я сожгу это место дотла и заберу тебя с собой в могилу.

 

На его губах играет всё та же насмешливая полуулыбка.

— Еда остывает.

— Где, черт возьми, они?!

 

Куросаки указывает на стул в торце стола:

— Я приготовил западный пир, полагая, что твой вкус к нему привычнее.

 

Моя грудь то раздувается, то опадает с каждым мучительным вдохом.

— Садись, — повторяет Куросаки, и в его голосе звучат стальные нотки.