Я смотрю на теплую воду. К черту всё. Пожалуй, рискну.

 

Сбрасываю одежду и швыряю её поверх перегородки. Как только вещи оказываются там, они соскальзывают вниз. Когда я остаюсь совсем голым, женщина снова что-то говорит.

 

— Ага, спасибо, — бормочу я в замешательстве.

 

Её шаги бесшумно удаляются, и дверь с грохотом захлопывается. На цыпочках я опускаю палец в воду. Может, она отравлена? Жду жжения или покалывания, но это обычная ванна. Осторожно погружаюсь целиком. Температура идеальная, и я удивлен, как хорошо становится телу. Откидываю голову на бортик, чувствуя, как узлы напряжения в шее и плечах развязываются.

 

Не так уж плохо.

 

Мысли блуждают, пока тишина окутывает меня, а воздух наполняется травяным ароматом. Братья не выходят из головы. Надо написать Датчу и Зейну, что со мной всё хорошо — вчера мы закончили разговор не на самой лучшей ноте. А Сол? В этом хаосе, кто знает, что у него на уме? Надо убедить его вернуться к психотерапевту, прежде чем его страсть к огню сожжет нас всех вместе с ним.

 

Сенсей. Может, стоит повременить с визитами в дом престарелых. Джарод Кросс ждал меня там. Значит, он знает о моем учителе боевых искусств. Нельзя рисковать — я не допущу, чтобы Сенсей оказался втянут в эту грязь.

 

Я погружаюсь глубже в воду, на губах играет довольная улыбка. Солнечный свет просачивается через окно, проходя сквозь перегородку. Золотистый оттенок напоминает мне о светлых волосах Джей.

 

Губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Я ожидал от неё какой-то реакции, но она прозвучала такой взбешенной из-за отобранных конфет. Похоже, она решила покончить с игрой в «милую девочку». И знаете, мне нравится эта дерзкая версия её самой.

 

Снова стук в дверь. Думая, что это горничная, кричу:

— Входите!

 

Тяжелые шаги сотрясают пол, и я мгновенно напрягаюсь. Это не шаги пятифутовой японской женщины весом в пятьдесят килограмм.

 

Руки взмывают из воды, я рывком поднимаюсь.

 

— Не знал, что ты еще купаешься, — голос Куросаки прорезает перегородку, словно стрела.

 

Хватаю полотенце с крючка и оборачиваюсь.

 

— Не торопись из-за меня, — добавляет он.

 

Я выскакиваю из ванны так быстро, что вода переливается через края. В панике натягиваю одежду, которую оставила та женщина. Одно дело — быть застигнутым врасплох, но быть при этом голым — это двойной удар.

 

Тело всё еще влажное, но мне плевать. Натягиваю длинную, похожую на тунику рубашку, широкие штаны и всовываю ноги в домашние тапочки, которые предложил Рен, прежде чем я вошел в эту огромную виллу в японском стиле.

 

Куросаки ждет у окна с видом на восток. Там сад, который, как говорил Рен, должен был быть сакурой, но деревья не прижились в этой почве и никогда не цветут. Сейчас сакура похожа на скрюченные, призрачные стволы, тянущиеся к небу, молящие избавить их от мучений.

 

Куросаки оборачивается. Его лицо — неизменная маска безмятежности.

— Хорошо спалось?

 

Темное, неприятное чувство впивается в грудь. Каждая встреча с Куросаки редко заканчивается как типичный момент «отец и сын».

 

— Нормально, — сплевываю я. Почему он притворяется таким любезным? Чего он хочет?

 

Глаза Куросаки скользят по мне:

— Эта одежда тебе идет.

 

Я смотрю вниз и осознаю, что одет почти так же, как он. Сжимаю губы от недовольства и дергаю за рукав, размышляя, можно ли заставить женщину вернуть мои старые вещи. Его проницательный взгляд следит за движением.

 

— Тебе нужно, чтобы Кенджи посмотрел рану на руке?

 

— Нет, — я прикрываю рукав рукой. Марлевая повязка, которую наложила Джей, давно отвалилась, и я сам обрабатывал рану.

 

Взгляд Куросаки падает на ванну:

— Я попросил Юки приготовить тоник из листьев полыни и периллы. Он поможет восстановлению. Я велю ей собрать тебе достаточно мешочков с собой.

 

Он хочет «спасибо»? Все эти травмы — из-за него. Я всё еще восстанавливаюсь после того, как его лейтенанты избили меня до полусмерти, и именно его человек порезал мне руку ножом во время спарринга.

 

— Пойдем, — Куросаки закладывает руки за спину. — Прогуляемся.

 

Я следую за ним, чувствуя, как сжимается сердце. Рядом с ним я всегда на канате: один неверный шаг — и летишь в пропасть. Но у меня нет выбора, кроме как идти вперед, всё время чувствуя нож в спине, ожидая неминуемого падения или удара.

 

Хаято стоит у двери и кланяется, когда Куросаки проходит мимо. Мы заворачиваем за угол, в коридоре полно людей. Все они приветствуют Куросаки так же.

 

Он бросает взгляд на мое лицо:

— Ты выглядишь расстроенным. Тебе это не нравится? — он кивает на одного из кланяющихся лейтенантов. — Проявление уважения?