В середине дня, когда я заканчиваю осмотр в третьей палате, ко мне подходит медсестра. Уже по одному её взгляду понимаю, что-то случилось.

- Аглая Алексеевна, там к вам... В ординаторской ждут.

Сразу всё понимаю. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы догадаться, кто пришёл.

Медленно снимаю перчатки, мою руки и иду к ординаторской. Мой пульс учащается, но я заставляю себя дышать ровно. Мне нельзя показывать страх или слабость. С такими как генерал нужно вести себя очень уверенно.

Виктор Фёдорович сидит на моём стуле. Он не в форме, на нём дорогое пальто, но это не делает его менее опасным.

- Аглая. - Он не встаёт. Просто кивает на дверь, чтобы я её закрыла. - Почему ты не отвечаешь на звонки? Почему Родион не может до тебя дозвониться?

- Потому что нам не о чем говорить, Виктор Фёдорович. Я всё сказала в госпитале.

- Ты ведешь себя как обиженная девчонка. - Генерал бьёт ладонью по столу, и одинокая ручка скатывается на пол. - Мой сын бредил. У него была тяжелейшая операция, отёк мозга, его накачали всякой химией. Он зовёт тебя сейчас, хочет видеть жену. Он места себе не находит, понимаешь ты это? Его состояние нестабильно из-за твоих закидонов!

К горлу снова подступает тошнота. Он снова пытается переложить вину на меня. Родион лжёт и изменяет - виновата Аглая. Родион зовёт любовницу - виновата Аглая, потому что я что-то не так поняла.

- Его состояние нестабильно, потому что он запутался в собственной лжи. Я не приеду. И не буду с ним разговаривать.

Генерал встаёт. Пытается задавить меня своим ростом, своим авторитетом, своей непоколебимой уверенностью в том, что он - хозяин жизни.

- Слушай меня, Аглая. Я не позволю тебе разрушить жизнь моего сына из-за твоей гордыни. Ты поедешь в госпиталь. Хотя бы десять минут поговоришь с ним, успокоишь. Скажешь, что всё хорошо. А потом мы спокойно обсудим твой переезд в Москву.

- Никаких «мы» больше нет. И в Москву я не поеду. По крайней мере, с вами.

- Что это значит? - Его глаза опасно сужаются. - Ты думаешь, у тебя есть выбор? Ты думаешь, ты сможешь просто уволиться и исчезнуть? Я найду тебя в любом уголке нашей страны.

Моё самообладание даёт трещину. Я устала бояться. Устала быть пешкой в их игре.

- Это неважно. - Слова слетают с губ. - Я уезжаю к отцу. Он уже всё оформляет. Перехожу в его ведомство.

Генерал теряет дар речи. Его гнев усиливается, он на глазах превращается в «демона». Упоминание моего отца действует на него как красная тряпка на быка.

- К Богачёву? - Он произносит фамилию отца с такой ненавистью, будто выплёвывает гнилой кусок. - Ты решила бежать под крылышко к нему? Решила, что он тебя спрячет?

- Мой отец - порядочный человек. - Вскидываю голову. - И он не позволит вам вытирать об меня ноги.

- Порядочный? Твой отец всегда совал свой нос куда не надо. Вечно строил из себя святошу, пытался играть в честность там, где нужно было проявлять силу. Он всю жизнь завидовал мне, моему положению, моей хватке. И теперь он решил использовать тебя, чтобы укусить меня побольнее?

Не понимаю откуда столько злости. Десять лет я видела их холодную вежливость на редких совместных праздниках, слышала скупые комментарии, но никогда не знала, насколько глубока эта бездна между ними. Это не просто профессиональная неприязнь. Больше похоже на старую вражду.

- Он не использует меня, а спасает от вашей семьи, где ложь - это норма, а женщина - это просто аксессуар к погонам.

- Ты никуда не уедешь, Аглая. Твой отец может оформлять сколько угодно бумажек. Я заблокирую каждый его шаг. Ты - Верещак. Твой перевод будет отозван, а заявление на увольнение потеряется. А если ты попробуешь сбежать, то устрою твоему отцу такие проверки, что он до конца своих дней будет отписываться от комиссий.

Он выпрямляется и смотрит на меня сверху вниз, как на проигравшего врага.

- Ты останешься здесь. Ты будешь рядом с Родионом. Ты будешь играть свою роль до конца. Я не позволю тебе сбежать, девочка. Даже не надейся.

Генерал уходит.

Медленно опускаюсь на стул, на котором только что сидел этот монстр. Воздуха не хватает. Чувствую себя птицей, которая увидела открытое небо, но в последний момент врезалась в невидимое стекло.

Они не отпустят меня.

Смогу ли выбраться из этой клетки, если прутья сделаны из власти и старых долгов? И на что готов пойти отец, чтобы вытащить меня?

Глава 17

Два дня тишины и покоя. Но на самом деле это всего лишь время, необходимое для того, чтобы подтянуть резервы, перегруппироваться и нанести удар.

Я провожу эти сорок восемь часов в состоянии оцепенения. Хожу на работу, провожу плановые операции, заполняю карты.

Родион звонит часто. Я не отвечаю. Он пишет сообщения, полные раскаяния, недоумения и мольбы, но я удаляю их, не дочитывая. Мне тошно даже от вида его имени на экране.

Отец говорит, что нужно потерпеть. И я терплю, хотя кожа зудит от желания сорваться с места и бежать.