Слово вонзается, как нож. Подходящая означает чисто смертную: фей, что истекают кровью, ломаются и умирают, как обычные животные.

Я пытаюсь плюнуть на неё, но мой рот пока не слушается. Другой Собиратель хватает меня за руки, поднимая в вертикальное положение. Мои ноги безвольно болтаются, пока они начинают уносить меня.

«Нет, — мне удаётся прохрипеть. — Я не…»

«Ты именно то, что нам нужно, — говорит Собирательница, и в её механизированном голосе звучит что-то почти похожее на жалость. — Драконы в этом сезоне голодны.»

Вот тогда настоящий страх прокрадывается в меня. Не камеры предварительного заключения. Не городская стража. Они ведут меня в Железную Тюрьму. На арену.

И немногие возвращаются с игр.

Игла вонзается мне в шею. Холодная жидкость устремляется в вены. Мир начинает меркнуть.

Последнее, что я вижу, прежде чем тьма поглощает меня, — это массивная тень, проходящая над головой: дракон, которого ведут к далёкой горной арене, его крылья скованы цепями, его рёв — скорбное эхо моего собственного невысказанного крика.

ГЛАВА 2

Я прихожу в себя со вкусом крови и железа.

Моё тело кажется отяжелевшим, конечности тяжелы, как камень, пока сознание медленно возвращается. Покачивающее движение подо мной заставляет желудок сжиматься от тошноты. Я в повозке. Нет, в чём-то большем. Рокот колёс по неровной земле вибрирует сквозь металлический пол, прижатый к моей щеке.

«Она приходит в себя, — кто-то шепчет.

Я заставляю глаза открыться. Размытые формы постепенно обретают фокус. Пятеро других смотрят на меня из тесной стальной транспортной клетки. Их лица настороженные, с впалыми глазами, их красота превратилась в резкость под воздействием непогоды. Самому младшему едва ли шестнадцать, самому старшему, может быть, тридцать, хотя лишения заставляют его выглядеть старше. На всех них одно и то же выражение, что я видела в каждом тёмном уголке Нижних Кварталов: вид загнанных животных, попавших в ловушку.

«Добро пожаловать в вербовочный караван, — говорит девушка с наполовину выбритой головой, тёмные татуировки сползают от сужающихся изящных заострённых ушей по изгибу её шеи. — Конечная.»

Я поднимаюсь, морщась, когда мои мышцы пронзает протестующая боль. Клетка едва достаточно высока, чтобы сидеть, и достаточно широка, чтобы вместить, может быть, восемь взрослых, прижатых друг к другу. Сквозь прутья я мельком вижу конвой из таких же повозок впереди и сзади, каждую тянет массивный ящер-вол с тускло поблёскивающей на дневном свету чешуёй.

«Где…» — мой голос срывается. Горло кажется ободранным до крови.

«Едем на восток, — говорит худощавый мужчина со шрамом, пересекающим левый глаз. — В Железную Тюрьму. Считай, тебе оказана честь.» Его смех пуст. — «Нас выбрали умирать для развлечения империи.»

Железная Тюрьма. Вся из железа и закона, говорят. Крепость для поддержания мира. Когда-то железо ослабляло фей, истощая нашу силу. Теперь оно служит лишь напоминанием о том, что мы потеряли, удерживая беззаконников, преступников, осуждённых. Строгий памятник правосудию, куда отправляют фей на смерть.

Девушка с татуировками бьёт его локтем. «Заткнись, Дрен. Ты напугаешь свежее мясо.»

«Хорошо, — говорит Дрен. — Лучше напугать сейчас, чем потом оказаться дураком.»

Мне удаётся оценить своё состояние. Они сняли с меня пальто и сапоги, оставив в одной поношенной тунике и леггинсах. Ранец с моими скудными пожитками исчез. Конечно. Ничто не идёт с тобой на игры, кроме твоего тела и какой бы то ни было смекалки. Боги, как бы мне хотелось иметь больше. Такую силу, что когда-то принадлежала нам. Искру, которая должна быть здесь, свернувшись в моих венах, ожидая ответа. Но её нет. Её никогда и не было. Всё, что у меня есть, это плоть. И страх.

Я помню, что в этом-то и весь смысл. Я слышала, что когда-то быть избранным означало славу среди дворов. Теперь это означает лишь смерть — для тех, кто нарушает закон, даже тех, у кого нет другого выбора. Удобное напоминание от империи, что жертвы приносятся, когда стабильности угрожают; что закон и порядок требуют послушания превыше всего. Это должно быть на благо Талириса, на благо всех нас, чтобы катастрофы прошлого никогда больше не получили шанса подняться.

Значит, мне просто не повезло оказаться среди нежелательных.

«Как долго я была без сознания?» — выдыхаю я, осторожно ощупывая нежное место на шее, куда вошла игла.

«Два дня, — шепчет самый младший пленник, мальчик с медно-рыжими волосами. — Они держат нас под седативными, пока проезжаем городские ворота. Так меньше шансов на попытки спасения.» Его акцент выдаёт в нём обитателя восточной части, вероятно, из Учёного Квартала. Не обычная цель Собирателей.

«Как будто кто-то попытается, — бормочет Дрен.