Затем надгробная плита широко раскалывается.

И тьма, которая не отсутствие света, но присутствие — твердая, дышащая, голодная вещь — вырывается изнутри.

44

БРИНН

Три тела остывают на каменном полу. Два были драконами. Один — человеком, который думал, что может играть бога. А монстр, который их убил, монстр, которым был Чад, исчез.

Нисса издает сдавленный, рвотный звук, наконец вырываясь из шокированной неподвижности. Она отшатывается от тел своих сородичей, взятый плащ мало помогает скрыть яростную дрожь ее фигуры. Ее аметистовые глаза, широкие от ужаса, встречаются с моими.

«Я…», — начинает она, но других слов не следует.

Я начинаю двигаться, ковыляющая, болезненная походка по коридору, используя стену как опору. У меня нет плана. У меня одно направление.

Эсме.

Она была в этих проклятых покоях слишком долго. Война становится громче с каждым шагом. Я прохожу мимо окна и вижу нечестивое сияние драконьего огня и магического света, размазывающее небо.

Я иду дальше, заставляя одну ногу идти перед другой. Моя единственная цель — тяжелая каменная дверь в конце этого коридора. Моя сестра. Якорь в этом урагане безумия. Я должна добраться до нее. Я должна убедиться, что с ней все еще в порядке.

Я в пятнадцати футах, когда странное давление нарастает в воздухе, заставляя волосы на руках встать дыбом. Дверь в покои Мерлина светится ярче, пульсируя белым и холодным, ледяным синим в трещинах по краям. Низкое гудение, кажется, вибрирует сквозь пол, глубокий, резонирующий звук, от которого мое дыхание становится поверхностным.

Я замираю, моя рука зависает над ребрами. Что-то происходит.

Что-то… завершается?

Каменная дверь взрывается наружу чистой ударной силой, которая сбивает меня с ног. Я врезаюсь в Ниссу, мы обе спотыкаемся о стену.

Тьма изливается наружу, движется как прилив черной нефти, безмолвный и неотвратимый. Она затопляет пол, поднимается по стенам, гасит свет факелов по мере продвижения.

Затем она заливает меня. Она поднимается по моим ногам. Живот сводит. Я пытаюсь вдохнуть, и воздуха нет — будто его украла тьма. Паника врезается в ребра. Я пытаюсь вдохнуть снова.

Ничего.

Чернота поднимается над моим ртом, носом, глазами⁠---

и коридор исчезает за ней.

45

ДЕЙН

Мои когти скрежещут по зачарованным золотым пластинам доспехов Аниса. Он медленнее, менее поворотлив, но пластины поглощают кинетическую силу моей атаки, отражая мою ярость. Он трус, прячущийся в позолоченной скорлупе.

«И это все, на что ты способен, предатель?» — шипит Анис, его собственный огонь, подражание моему, омывает мою обсидиановую чешую. «Ты размяк, гнездясь с этим отродьем».

Я игнорирую насмешку, мой фокус абсолютен на поиске момента слабости. Этой щели в пластинах у его горла, суставов его крыльев.

Он разворачивается, и я пикирую под него, мои когти прорезают глубокие борозды в более мягкой броне его брюха. Он ревет скорее от досады, чем от боли, и заносит хвост в размашистой дуге. Я встречаю его своим, удар — сотрясающая ударная волна, которую чувствую в костях.

Он мой брат. Мысль — осколок льда в печи моей ярости. Та же самая кровь течет в его жилах. Но пока мы кружим друг против друга на фоне горящих башен и кричащих темнокровных, холодная уверенность оседает в душе. С Арринтом каждое мое движение было рассчитано на то, чтобы обезвредить, вывести из строя, сохранить. Инстинкты боролись против смертельного удара.

С Анисом нет такого сопротивления.

Я смотрю на самодовольную жестокость в его янтарных глазах и не чувствую ничего, что удерживало бы меня. Я не знаю, когда пустила корни его горечь — только то, что она, должно быть, росла медленно, яд, просачивавшийся годами. Я не помню его таким до моего ухода. Он возненавидел меня за то, что я покинул его и наш народ после смерти матери. Он возненавидел меня еще больше за каменное небо, что запечатали над его головой, в то время как мое оставалось открытым и синим.

Ничто из этого сейчас не имеет значения.

Он убил нашего отца.

Предательство абсолютно. Безвозвратно. Нет пути назад от него, нет прощения в ожидании на другой стороне. За это ему нельзя позволить жить.

Я вижу щель в броне у основания его шеи, где позолоченные пластины встречаются с толстой мышцей горла. Один, точно нацеленный удар. Скручивание моих когтей. Все было бы кончено. Мысль рождена не яростью, но леденящей, хирургической ясностью. Я могу убить его. Я убью его. Я никогда не думал, что буду готов совершить братоубийство. Но Анис затащил меня за последнюю границу, что у меня оставалась.

Затем звук прорезает гам — совершенно не подходящий для сцены битвы.

Низкий, заунывный вой поднимается из самого сердца академии Даркбирча, вибрация, которая, кажется, резонирует за пределами плоти или крови. За пределами чего-либо смертного.