Другими словами, мучительно смертная. Она могла бы сказать эти слова вслух.

Она что-то записывает в журнал, затем резко указывает на следующий пост. «Проходи дальше.»

На следующем посту нас обсыпают жгучим порошком, от которого моя кожа горит, а затем обдают ещё одним потоком воды, чтобы смыть его. Дезинфекция, понимаю я. Как будто мы животные.

Затем следует клеймение.

Вперёд выходит тощий мужчина-болотный фей, держа незнакомый металлический аппарат с длинным стволом, который жужжит и шипит, пока он его калибрует. Без предупреждения он хватает моё предплечье своей влажной хваткой и прижимает устройство к моей коже.

Возникает боль — острая, настойчивая — когда иглы пронзают мою плоть сотни раз подряд. Я кусаю губу, пока не чувствую вкус крови, отказываясь вскрикнуть. Когда он отпускает меня, на внутренней стороне запястья остаётся чёрная метка: стилизованный дракон, обвивающий число 437.

«Ваше обозначение, — говорит он бесцветно. — Забудьте своё имя. Теперь вы Четыре-Три-Семь.»

«Меня зовут Вейра, — сквозь стиснутые зубы говорю я.»

Он даже не смотрит вверх, хватая следующего пленника. «Больше нет.»

Один за другим другие феи получают свои метки. Эллис издаёт тонкий, высокий стон, когда иглы касаются его, звук больше похожий на раненую птицу, чем на мальчика. Томас принимает своё клеймо молча, челюсть зажата так крепко, что мышца под его бледной кожей дёргается, как пойманное существо. Дрен выплёвывает проклятие, только чтобы получить удар в живот, который складывает его пополам, его дыхание вырывается рваным шипением. Лира не вздрагивает. Она наблюдает, как иглы входят в её плоть, с отстранённым спокойствием человека, наблюдающего, как дождь бьётся о стекло, как будто боль происходит с совсем другим телом. Я только гадаю, через что она прошла.

Последний пост предлагает нашу единственную милость: одежду. Простые серые туники и свободные штаны, ткань грубая, но чистая. Твёрдые туфли, отяжеляющие мои ноги, но, по крайней мере, это лучше, чем ничего.

Когда я натягиваю тунику на голову, я краем глаза замечаю движение. На верхнем переходе стоит фигура, отличающаяся от других: женщина в облегающем чёрном облачении с красной отделкой по швам. В отличие от стражников, на ней нет шлема, открывая резкие черты лица в обрамлении коротко остриженных серебряных волос. Тонкий шрам тянется вдоль линии челюсти, как вторая улыбка.

Её глаза — ярко-бирюзовые, тревожащие своей ясностью — встречаются с моими через расстояние. Она не отводит взгляд. Вместо этого она изучает меня холодной напряжённостью, затем делает запись в маленьком коричневом журнале в её руке.

«Есть идеи, кто это?» — спрашиваю я Никс рядом со мной.

Никс следит за моим взглядом и немедленно опускает свои индиговые глаза. «Может, смотритель, — шепчет она. — Тренер для новобранок. Лучше не давать ей повода узнать наши номера.»

Стражники начинают загонять нас к одной из железных дверей. Она с скрипом распахивается, открывая длинный, нисходящий коридор, вырезанный в чёрном камне. Факторы отбрасывают пляшущие тени, которые, кажется, тянутся к нам, как хватающие руки.

«Женщины — в восточные казармы, — объявляет стражник. — Мужчины — в западные. Двигайтесь!»

Они разделяют нас, проталкивая Эллиса, Томаса и Дрена через другой проём. Эллис оглядывается, паника в его глазах, и на мгновение я чувствую иррациональное желание защитить его. Но я ничего не могу сделать, пока они не исчезают из виду.

Нашу группу ведут по извилистым проходам, которые опускаются глубже в гору. Воздух становится теплее, более влажным. Тот же мускусный, рептильный запах становится сильнее. Под ним лежит другой запах — обугленной плоти.

«Первое правило, — говорит стражник, пока мы идём. — Повиновение немедленное, или наказание суровое. Второе правило: Вы сражаетесь, когда приказано, как приказано. Третье правило: Единственный выход — победить или умереть.»

«А как же чемпионы? — спрашивает женщина ближе к задним рядам. — Их же отпускают?»

Стражник смеётся, звук пустой внутри его шлема. «Свободными служить императору на королевских аренах. Свободными умирать для публики получше.» Он бьёт её по затылку. — «Вы сами виноваты, что оказались здесь. Теперь заткнитесь и идите.»

Мы выходим в обширную пещеру, испещрённую маленькими камерами. Каждая едва достаточно велика для узкой койки и ведра для отходов. Передняя стена каждой камеры — решётка, не оставляющая никакой приватности.

«Ваше жильё, — с насмешливой формальностью объявляет стражник. — По одному новобранцу на камеру. Приём пищи дважды в день. Тренировки начинаются на рассвете.»

Они распределяют нас по камерам, кажется, случайным образом. Моя — ближе к центру пещеры, с одной стороны от неё камера Лиры, с другой — пустая. Койка пахнет потом и отчаянием. Предыдущие обитатели вырезали зарубки и грубые послания в каменных стенах.

43 дня — гласит один набор отметок. Помни небо — говорит другой. ОНИ ЛГУТ глубоко выцарапано над койкой.