«Не знал, что такое существует, да, Чад? — кричит Ротмир, явно наслаждаясь каждой секундой, его рот — злобная линия. — Твоя мать скрыла это под кровавым сигилом. Тот, который помогал накладывать твой отец — единственный реальный вклад, который он внес, прежде чем уйти. Привилегия быть порождением демона Малабранша. Их гены имеют тенденцию… подавлять материнские».

Мой мозг с трудом начинает распаковывать то, что говорит Ротмир, как он вообще все это знает. Я все еще на полу, смотрю на демона, в которого превратился Чад. Сырой. Дикий. Одичавший. Он абсолютно не выглядит теперь в категории «полу».

Трансформация завершилась. Чудовище, грозное и ужасающее, выпрямляется в полный рост, его рога почти скребут потолок коридора, последние клочья одежды едва сохраняют его скромность.

И я ближе всех к нему. Красный свет из его глаз омывает меня, и я изо всех сил пытаюсь разглядеть что-то от Чада в этом взгляде. Просто… пустоту первобытного голода. Он делает шаг, и низкое рычание в его груди становится глубже. Будто он видит добычу. Чует мою кровь, мой страх. Видит меня.

Я отползаю назад, мой разум лихорадочно работает. Если кровавый сигил, который использовали его родители, был клеткой, поводком на его истинной унаследованной демонической стороне, монстре, которого он никогда не учился контролировать — тогда сорвать его одним махом, так внезапно, могло… дестабилизировать все. Сжечь проводку, так сказать. Этот демон не успел вырасти. Никогда не научился сдержанности. Никогда⁠---

Демон делает выпад.

42

ЧАД

Мой мир раскалывается. Сигил был ключом, а замок — клеткой из кости и крови, о существовании которой я не знал. Прутья разлетаются вдребезги. В костном мозге разворачивается зверь, нечто, что ощущается древним, безмерным и ненасытным, и мое собственное сознание — человека, которого я зову Чадом — подобно мерцающей свече перед лицом урагана.

Боль — первый понятный язык. Симфония рвущихся мышц и ломающихся костей. Но боль далека, происходит с телом, владение которым я быстро теряю. У урагана есть голос, низкое рычание, рокочущее в груди, которая внезапно стала глубже, шире. У него есть одна, движущая мысль, заглушающая все остальное.

Голод.

Мой — его — взгляд приковывается к Бринн. К первой вещи, за которую может зацепиться мысль.

Она на полу, сломанная и прекрасная, ее запах — дурманящая смесь крови, страха и старой бумаги. Голод обостряется, проясняется. Он не за плоть. Он за ней. Чтобы завладеть. Чтобы обладать.

Мой человеческий разум кричит в ужасе, тихий звук, теряющийся в реве.

Я вижу, как ее рука движется, нащупывая карман. Блеск кольца с сапфирами и рубинами. Поводок.

Демон видит его тоже. Он видит цепь. Прежде чем ее пальцы успевают сомкнуться вокруг него, моя новая рука — нечто с более длинными черными когтями и жаром — уже там. Я выхватываю кольцо из ее хватки. Металл на долю секунды холоден, прежде чем жар, который теперь изливается из меня, находит его. Оно светится оранжевым, затем белым, затем полностью плавится, капая между моими когтями, словно серебристые слезы. Магия, что связывала его, что связывала меня, шипит и умирает.

Эта последняя связь разорвана.

Демон делает шаг ближе к ней, низкое рычание удовлетворения рокочет в его глотке.

Но сквозь багровую дымку зажигается последняя, дерзкая искра ясности. Последняя мысль от меня, умирающего человека.

Ротмир.

Он все еще стоит там, самодовольный. Надменный. Он думает, что знает, что выпустил — что я вроде одичавшей собаки, вырвавшейся из-под контроля, готовой броситься на первую попавшуюся цель.

И он думает, что понимает мою родословную. Думает, что перехитрил ее.

Но он не знает чистой силы, что горит во мне… Словно она не подчиняется правилам людей. Словно не подчиняется магии.

Эта родословная… иная. Я уже как-то это знаю.

В последнем акте воли я даю демону цель.

Я поворачиваюсь.

Удивление на лице Ротмира — мимолетная, восхитительная вещь. Он видит перемену в моих глазах, преднамеренный фокус, который является не диким голодом, а холодным, ясным убийством. Он пытается поднять руку, произнести еще одно слово силы.

Я не даю ему шанса. Я преодолеваю расстояние между нами одним, беззвучным прыжком. Его защита смещения мерцает, слабым маревом против моей кожи. Мои когти даже не замедляются. Они не магия. Они просто плоть и кость и демоническая воля.

Они находят его горло.

Звук мокрый и окончательный. Его человеческие защитные чары и обереги бесполезны против этой формы. Его тело обмякает, марионетка с обрезанными нитями. Я держу его секунду, наблюдая, как жизнь покидает его шокированные, ледяные глаза, прежде чем вырываю руку, забирая с собой большую часть его горла. Он падает грудой дорогой ткани и растекающейся крови.

Этот акт ничуть не утоляет настоящий голод. Он возвращается с рёвом, в тысячу раз сильнее.

Я снова поворачиваюсь. Бринн застыла, смотрит, ее лицо — бледная маска ужаса. Серебристоволосая драконья девушка стоит рядом с ней, тоже статуя шока.

Демон хочет пойти к Бринн. Он хочет закончить то, что начал. Он хочет услышать ее крик.

Но последний умирающий уголек Чада Валгрейва кричит громче.

Беги.