Серебристый дракон шипит, аметистовые глаза сужаются в щелочки. Она делает финт влево, затем вправо, проверяя защиту Эдвина. Мой дядя отвечает стенами стихийной силы, преграждая ей путь на каждом шагу.

Пока я наблюдаю за битвой дяди с серебристым драконом, воспоминание накрывает меня с такой силой, что горло сжимается.

Папа делал точно такой же жест — эту специфическую комбинацию движений левой рукой, этот тонкий поворот запястья перед высвобождением стихийной энергии. Тринадцать лет я этого не видела, но я все еще помню, как сидела, скрестив ноги, в нашем семейном саду, наблюдая, как он и Эдвин вместе практикуют свою работу со стихиями. Они были такими разными — Папа весь точность и расчет, Эдвин со своими дикими, инстинктивными завитушками — но они двигались в идеальном синхроне, как танцоры, репетировавшие десятилетиями.

«Будь внимательна, Звездоголовая», — говорил Папа, замечая, что я отвлеклась. «Когда-нибудь это может тебе пригодиться». Но он никогда не подталкивал меня к бою так, как подталкивал Эсме. Он видел, в чем мои сильные стороны. Он позволил мне иметь мои книги. Мое спокойствие. Мою безопасность.

Эдвин сейчас выглядит в точности как он — та же самая сжатость челюстей, тот же смертоносный фокус в глазах, который появлялся только тогда, когда на кону стояла семья. И это сходство бьет сильнее, чем должно.

После исчезновения Папы Эдвин потерял больше, чем часть себя. Он потерял старшего брата. Свое зеркало. Единственного человека, который парировал его магию удар на удар и потом смеялся над этим. Единственного, кто знал глупые детские истории. Запутанные соперничества. Общие сокращенные пути в заклинаниях, которые они выработали вместе за десятилетия. И, как и все мы, он так и не смог попрощаться.

После этого он перевез свою семью прямо по соседству с нами — почти въехал к нам. Это он научил Джакса бриться, это он присутствовал на всех моих академических презентациях, когда Мама не могла быть там, это он направил все острые углы и горе Эсме в бойца. Он взъерошивал волосы Джаксу точно так же, как это делал Папа, и я замечала, как Мама смотрела с этим сложным выражением: переплетенные благодарность и горе.

Горло сжимается, когда я смотрю на него сейчас, стоящего между драконом и местом покоя Джакса. То, как он позиционирует себя — это не просто тактика. Это личное, до мозга костей. Он защищает племянника, который стал для него сыном.

Хлесткий удар хвоста дракона в бессильной ярости разрушает еще один ряд надгробий, и я полностью возвращаюсь к реальности.

Мне нужно двигаться. Найти лучшее укрытие. Но я все еще заворожена наступлением дяди, этим смертельным танцем, этой схваткой сил, столь далеких от моих собственных.

И затем это происходит.

В кратчайшую долю отвлечения — от массивного взрыва, сотрясающего фундамент главного здания, — дракон делает финт, затем резко разворачивает свое массивное тело, используя инерцию, чтобы замахнуться своим бронированным хвостом в сокрушительной дуге, которую никто не ждал. Острый наконечник попадает Эдвину прямо в торс.

Время останавливается. Я вижу, как лицо дяди меняется с яростной концентрации на пустое удивление, когда его сила мгновенно обрушивается. Его стихийная магия рассыпается вокруг, синее пламя гаснет, и его тело рушится на землю.

«ПАПА!» — крик Нив пронзает хаос, звук настолько сырой и первобытный, что даже не похож на человеческий. Она бросает свою позицию, пересекая кладбище отчаянными прыжками.

За ним следует рев Риджа — громовой, гортанный рык, от которого даже дракон замешкался. Его лицо искажается во что-то звериное, неузнаваемое, когда он бросается вперед, невзирая на опасность, забыв об оружии, его руки светятся едва сдерживаемой силой.

Я уже бегу, мои ноги спотыкаются о разбитые надгробия, легкие горят. «Нет, нет, нет», — твержу я, отчаянную мантру, когда соскальзываю на колени рядом с телом дяди. Кровь растекается под ним, по земле, пропитывая мои штаны. Так много крови.

Его глаза открыты, смотрят на пылающее небо, но не видят его. Влажный, булькающий звук вырывается из его губ с каждым поверхностным вздохом. Мои руки трясутся так сильно, что я едва могу расстегнуть сумку, кожа которой скользкая от его крови.

«Держись», — шепчу я, слова — бесполезная молитва. Мои пальцы нащупывают его — маленький темный пузырек, прохладный на моей лихорадочной коже. «Багровая мазь». Мой сильнейший коагулянт и регенератор тканей, сваренный с толченым фениксовым пером и моей собственной кровью. Я сделала ее для миссий. Для чрезвычайных ситуаций.

Это чрезвычайная ситуация.

Я разрываю клочья его порванной формы. Рана — как каньон, прорезанный сквозь него. Я вижу блеск сломанных ребер, темную пульсацию органов, которые не должны быть выставлены на задымленный воздух. Я выливаю густую красную жидкость прямо в рассеченную плоть. Она шипит, испуская пар при контакте с разорванными тканями. Поток крови замедляется до вялого сочения, края раны начинают срастаться со слабым свечением, но это все равно что пытаться залатать плотину паутиной. Этого недостаточно. Категорически недостаточно.