Её призрачная рука поднимается, указывая на воспоминание обо мне в шесть лет, плачущей над мёртвой птичкой, которую я пыталась исцелить. — Это, — говорит она, её голос спокоен. — Эмоция, которая не даёт ничего взамен. Дренаж, ответственность.

Стеклянная панель светится болезненным светом. Я чувствую тягу глубоко в животе, фантомную боль, будто этот кусочек меня натягивают.

— Чтобы пригласить силу, что ждёт, ты должна быть чистой целью, — продолжает она, её глаза холодны, как зимний камень. — Ты должна предложить Иду проводник, не запятнанный сожалением или любовью. Ты должна выбрать, что отсечь.

Моя кровь стынет. Это не испытание в бою, где я могу уворачиваться и парировать, или испытание на выносливость, где я просто переживу боль. Это как... духовная хирургия. Точное иссечение того, что делает меня слишком человечной. И моя мёртвая, безжалостная бабушка здесь, чтобы держать нож.

Мой взгляд фиксируется на воспоминании о птичке. Я помню бешеный стук её крошечного сердца о мою ладонь, прежде чем оно замерло. Первый раз, когда я поняла, что моя магия не может всё исправить. Что некоторые вещи просто заканчиваются.

У меня перехватывает горло. — Если мы сделаем это, я потеряю эти воспоминания навсегда?

Призрачные губы Эстер изгибаются в то, что должно быть мягкой улыбкой, но ничто никогда не выглядит по-настоящему мягким на матроне Салем. Может, это то, что делают с лицом десятилетия крови. Боги знают, я, вероятно, уже ношу версии её выражения.

— «Навсегда» редко бывает точным, когда дело касается разума, дитя, — отвечает она. — Воспоминания — упрямые штуки. Они прячутся под поверхностью, ожидая триггера, чтобы воскреснуть. — Её холодные пальцы зависают возле стекла. — Отстранённость была бы... достаточной. Достаточно долго, чтобы завершить то, что должно быть сделано.

Моё дыхание становится резким, скребущим по лёгким, которые могут быть выстланы льдом. Горькая правда оседает: я собираюсь вырезать части себя по приказу женщины, чья кровь течёт в моих жилах, но чьи намерения я научилась ставить под сомнение.

— Давай начнём, — говорит она, и её призрачные пальцы проплывают мимо плачущего ребёнка, мимо мёртвой птички. Они останавливаются на воспоминании, от которого у меня перехватывает дыхание.

Мой отец. Он улыбается, его глаза прищурены, когда он поправляет мои девятилетние руки на рукояти тренировочного кинжала. Воспоминание тёплое, прочное, краеугольный камень того, кто я есть. И одно из немногих, что у меня есть о нём до его исчезновения.

— Нет, — шепчу я, звук поглощается пустотой. — Только не это.

— Любовь заставляет лезвие колебаться, — говорит Эстер, её голос лишён какого-либо тепла, что держит воспоминание. — Она делает владельца слабым.

Я смотрю на неё, парящую там, эту женщину, которая могла смотреть на собственного сына — моего отца — с такой клинической отстранённостью. Мать Теодора Салема отточила искусство иссечения эмоций, как опухолей, отрезая всё, что могло обременять её погоню за выживанием и властью... это ясно.

И она хочет, чтобы я стала такой же, как она.

Пальцы Эстер движутся с тревожным спокойствием, приближаясь к изображению улыбки моего отца. Я вздрагиваю, мой глубочайший инстинкт хочет отшлёпать её руку.

Затем голос прорезает серую пустоту, твёрдый, реальный и совершенно невозможный.

— Эмоции не обязательно делают тебя слабой.

Я оборачиваюсь.

Дейн каким-то образом стоит там, в десятке футов, руки непринуждённо по бокам. Он выглядит точно так же, как в палате Мерлина — тёмная форма, внушительная фигура, глаза, как горящий янтарь. Реальный. Будто он просто вошёл.

Призрачная форма Эстер замирает, её раздражение почти ощутимая волна холода. — Тебе здесь не место, Драксион. Это испытание Салемов. Священное пространство.

— Душа твоей внучки на кону, — говорит Дейн, его голос спокоен, но с подводным течением опасности. Он делает шаг вперёд, его взгляд холодный, аналитический. — Я здесь лишь для того, чтобы предложить противоположное мнение твоей... довольно предвзятой лекции.

Он переводит взгляд на книжный стеллаж, на воспоминания, запертые в стекле. — Ты говоришь о жертве, об отсечении слабости. Я понимаю логику. Твой ковен выживал веками, будучи безжалостным, ставя целое выше отдельного. — Его глаза встречаются с моими на долю секунды, и что-то, чего я не могу назвать, мелькает в них. — Но этот путь, по которому ты её толкаешь, это призывание...

— Прибереги лекцию, — отрезает Эстер. — Она будет проводником для силы, которая спасёт нас всех. Силы, которой драконы боятся.

— Я не боюсь силы, — говорит Дейн, его голос понижается. — Я боюсь фанатиков, которые владеют ею, не понимая цены.

Он делает ещё один шаг вперёд, сокращая дистанцию между ними.

— Почему бы тебе не рассказать мне, Эстер Салем, — продолжает он, — почему ты так боишься альтернативы? Почему ты так слепо предана Идам, силе, которая требует, чтобы она изувечила собственную душу, чтобы использовать её? Что случилось, чтобы ты поверила, что полное уничтожение — единственный путь к спасению?