Чэд поворачивается, его красные глаза находят меня в полумраке. На мгновение демоническая ярость всё ещё там, грубая и пугающая. Затем она отступает, словно отлив, оставляя знакомую зелень, хотя она затуманена изнеможением и чем-то, похожим на самоотвращение. Он проводит рукой по взъерошенным волосам, его дыхание тяжёлое и прерывистое.

— Фургон, — бормочу я.

Он и вампиры направляются к помятому автомобилю, и я следую, мои ноги хрустят по битому стеклу и влажным листьям. Металлический привкус крови в воздухе настолько густ, что буквально обволакивает мой язык, пока я обхожу одно из тел чистогорца.

Задние двери фургона вмяты внутрь, механизм замка разбит во время стычки Чэда с ним. Чэд не утруждает себя попыткой открыть ручку. Он и Гораций берутся каждый за свою сторону, впиваются пальцами в покорёженный металл и тянут. Звук рвущейся стали — это высокий визг в внезапной тишине леса. Двери со скрипом открываются, обнажая тёмный салон.

Дракон сгрудилась в дальнем углу, явно пострадавшая от аварии. Она вряд ли намного старше меня, её лицо бледное, в форме сердца, обрамлённое каскадом светлых волос, слипшихся от грязи и крови. Её одежда — то, что от неё осталось — была из грубой бежевой ткани, предназначенной для боя, но теперь она изорвана в клочья и опалена пытками чистогорцев.

Метка на её плече привлекает моё внимание. В её бледную кожу вожжён бренд, замысловатый, вихревой гребень церемониальной рубцовой ткани. Это знак благородства. Герб Драконьего Дома. Я не настолько хорошо с ними знакома, чтобы определить, какой именно.

Серебряные цепи, испещрённые светящимися синими рунами, туго обвивают её запястья, лодыжки и шею, защитные чары чистогорцев пульсируют тошнотворным светом, который, кажется, высасывает сам воздух вокруг неё. Она смотрит на нас, её глаза поразительные, светящиеся, суженные от страха, но всё же хранящие в себе сердцевину вызывающего огня. Низкий, болезненный рык клокочет в её груди.

— Мы не можем оставить её здесь, — бормочу я. Человечность и мораль в сторону — а мы их, в общем-то, всегда оставляем в стороне — она слишком опасный инструмент, чтобы оставлять её в руках чистогорцев.

— Что ж, у нас не так много времени, — хрипит Гораций. — Подкрепление будет здесь с минуты на минуту.

Он прав.

— Значит, мы берём её, — говорю я. — В Даркбирч.

Дракон вздрагивает, когда я говорю, прижимаясь ещё глубже в угол. Её глаза метаются между нами, взвешивая одних захватчиков против других. Я её не виню.

Чэд делает шаг вперёд, двигаясь с удивительной нежностью. Он присаживается на корточки, держа руки открытыми и видными. — Мы вытащим тебя отсюда, — говорит он, его голос низкий и ровный. — Но ты должна позволить нам.

Она смотрит на него, её дыхание поверхностное и прерывистое. Долгий момент она не двигается. Затем, с медленной, мучительной обдуманностью, она делает один, почти незаметный кивок. Этого достаточно.

Игнатий залезает в фургон. Дракон шипит от боли, когда он наклоняется, чтобы поднять её, движение причиняет боль её травмам, но она не сопротивляется.

Я смотрю, как вампир поднимает её, её форма на удивление хрупкая в его руках. Она — существо огромной силы, существо огня и ярости, сведённое к этому — раненой, закованной девушке. Когда он выносит её на лунный свет, я вижу весь масштаб повреждений. Глубокая рана тянется вдоль её бедра, а руки испещрены синяками цвета запёкшейся крови. Но даже в таком состоянии в ней есть неоспоримая аура власти, царственная осанка, которую цепи и кровь не могут полностью погасить.

Возможно, это плохая идея — приносить ещё один горящий фитиль в нашу пороховую бочку. Дракониха-дворянка, пленница, в самом сердце логова тёмных, в ту самую ночь, когда её народ идёт сжечь нас дотла. Один только политический резонанс может быть взрывоопасным. Я не уверена, что подумал бы Дейн, но его сейчас нет рядом, чтобы посоветоваться, так что...

— Пошли, — говорю я, поворачиваясь спиной к бойне, прежде чем мы передумаем. — Пока ад официально не прибыл.

Игнатий взлетает с драконом — что оставляет Горация, Чэда и меня.

Гораций присаживается, опускаясь достаточно, чтобы я могла забраться на него. Я обхватываю руками его плечи, цепляясь за холодную, тревожно твёрдую фигуру вампира.

Затем Чэд подходит сзади ко мне. Он прижимается вплотную, его грудь прилегает к моей спине, пока его руки обвивают меня, чтобы закрепиться на Горации. Его руки хватаются за плечи вампира чуть выше моих, его дыхание касается моего уха.

Мой пульс взлетает. Я зажата между ними — неподвижная сила Горация передо мной, жар Чэда, запечатывающий меня сзади. Моя спина плотно прижата к груди Чэда, моя голова заправлена ему прямо под подбородок. Мне некуда деться, нет места, чтобы дышать, нет части меня, не зажатой одним монстром или другим.

Мы — сэндвич из тёмных существ, где я — очень смертная, очень перегруженная начинка.

Сердцебиение Чэда вколачивается в мой позвоночник, будто он пытается передать какое-то демоническое сообщение азбукой Морзе через мои позвонки. Он, чёрт возьми, как печка, что было бы здорово, если бы я не была зажата между ним и ледяным ларём Горация. Называй это температурным диссонансом.