Мои руки сжимаются по бокам, желание разнести эту комнату вдребезги — физическая сила, которую я должен обуздать. Такова цена. Чтобы позволить ей стать тем, кем она должна — кузнецом собственного пути — я должен позволить этой пытке. Я должен был наблюдать, как её заставляют уничтожить самую вещь, которую я только что умолял её доверять.

Но она — Эсми. Она не ломается; она приспосабливается. Когда она шагнула вперёд, не с клинком, но со своим телом, когда её рот нашёл конструкт, через меня пробился шок. Это была отчаянная, блестящая ставка. Она не сражалась со мной. Она использовала то, что я дал ей. Она использовала нас.

Я чувствовал, как она пробивается сквозь боль, сквозь яростный поток силы, который испытание вгоняло в неё, и находит ту тихую, золотую нить, сотканную между нами в гроте. Она помнила. Перед лицом уничтожения она выбрала помнить. Яростная, дерзкая гордость, что вздулась во мне, была настолько сильна, что едва не поставила меня на колени. Она взяла силу, нашу связь, нашу близость, и превратила её не в оружие ярости, но в оружие связи. Она влила мою собственную сущность обратно в конструкт, перегружая его, заставляя смотреть на себя моими глазами, глазами человека, который скорее сгорит, чем причинит ей вред.

Когда конструкт рассыпался в золотую пыль, обратный удар через связь был беззвучным криком освобождения. Она победила. Она выжила. Она выбрала третий путь.

Но испытание не было с нею покончено. Сцена снова сместилась, воздух похолодел, и я почувствовал другое присутствие. Древнее. Женское. Горькое, как замёрзший пепел. Эстер.

Низкое рычание нарастало в моём горле, и я увидел, как голова Блайт слегка поворачивается в мою сторону, её фокус на мгновение нарушается. Я подавил звук. Я наблюдал, беспомощный, как старый призрак материализовался, её ярость — ощутимая волна холода. Я слышал её обвинения, её ядовитые суждения о самой близости, что только что спасла жизнь Эсми. Я чувствовал, как её собственная ярость поднимается навстречу, её дерзость — прекрасная, острая вещь, что застряла у меня в груди. Она защищала нас. Она защищала свой выбор.

И затем призрак двинулся.

Я почувствовал нарушение, будто мою собственную кожу пронзили. Холодное, призрачное вторжение, проходящее сквозь неё, психический шок, что отразился ко мне волной тошноты. Давление за глазами, ощущение разрыва в ткани моего собственного разума, когда магия Эстер делала… что-то. Что-то вторгающееся. Что-то неправильное.

Для Эсми мир почернел, и на мгновение связь через наши узы прервалась, оставив меня в мучительной тишине. Это длилось минуты, затем часы, и теперь она пробивается через остаток испытания — а я, к своему бешенству, не могу видеть ни единого его сердцебиения.

Что сделала эта сука?

Я отказываюсь уходить. Я остаюсь в покоях каждое мучительное мгновение, расхаживая, ожидая, прислушиваясь к чему угодно — пока наконец Эсми не шелохнётся. Пока она не вернётся.

Её глаза открываются. Серебряные руны на полу тускнеют. Она поднимается, её движения скованные, выражение ошеломлённое. Блайт мгновенно оказывается рядом, склянка в руке. Бринн и её мать бросаются вперёд, их лица изрезаны облегчением.

«Ты сделала это, — говорит Блайт, её голос напряжён от одобрения. — Второй этап. Закончен. У тебя будет двенадцать часов отдыха до третьего, и последнего, испытания».

Но я не слушаю её. Я наблюдаю за Эсми. Только за Эсми. Она моргает, её взгляд скользит по комнате, охватывая семью, покои, угасающую магию. Её глаза встречаются с моими.

И нет ничего, что указывало бы, что она помнит. Помнит час, что мы разделили.

Ни неконтролируемого румянца на щеках. Ни остаточного жара. Ни отголоска воды, или пара, или отчаянного способа, которым она цеплялась за меня. Лишь знакомую, настороженную оценку, которую она обычно даёт мне. Оценку солдата, измеряющего угрозу.

Проклятие жжёт заднюю стенку горла. Мне следовало ожидать этого.

Она отводит взгляд, переключая внимание на Блайт, которая уже проводит линию крови по её ладони, чтобы смазать могилу Мерлина. Земля содрогается яростно — более яростно, уверен, чем в прошлый раз — но я едва чувствую это. Когда земля и пыль успокаиваются, Бринн поздравляет Эсми, её голос светел от облегчения, которого я не могу чувствовать.

Всё, что я чувствую, — это холодный, ползучий ужас, который начинает твердеть в уверенность, твёрдую и острую, как камень. Близость, выбор, память — всё исчезло. Стерто досуха.

Эта сука. Эта вмешивающаяся, ревнивая привидень…

Она не просто прошла сквозь Эсми. Она что-то забрала.

Она забрала наш час. Она забрала меня. И глядя на истощённое, но прекрасное, дерзкое лицо Эсми, я осознаю с кристальной ясностью, что моя борьба больше не с ковеном или вторгающейся армией. Она — с призраками её собственного прошлого. И впервые за тысячу лет я не уверен, готова ли я к этой войне.