Эстер, во время Вторжения в Хитборн 88-го, в одиночку сумела заманить отца директора Ротмира в ловушку, из которой он никогда не выбрался. Она разгромила «Багровую Длань», культ чистокровных, обратив их собственные ритуалы очищения против них самих, пока их священная роща не стала просто полем стерильного пепла. Она обрушила целую лей-линию во время Пограничных Стычек, акт магии окружающей среды настолько дерзкий, что на десять лет парализовал северную экспансию Хитборна.

И в конечном счёте, она пожертвовала собой, чтобы защитить наш ковен.

Она — легенда. Оружие. Она — фундамент, на котором построен весь мой мир. И она стоит здесь, в этом кошмарном испытании, называя меня слабой.

Моё сердце глухо стучит в груди. Её слова должны жалить сильнее, чем жгут. Вместо этого, я чувствую, как на меня нисходит странная, холодная решимость.

Потому что в этом и проблема истории: у каждой стороны своя версия, свои предубеждения, какими бы ни были их намерения. И, что бы ни случилось в прошлом, я не чувствую желания слушать сейчас кого бы то ни было, кроме собственных инстинктов. Собственного выбора… впервые.

«Прости, бабушка, — говорю я с холодностью, которая кажется столь чужой при обращении к ней, — но ты потеряла очки в моих глазах в тот момент, когда решила принудить меня выпить кровь высшего хищника, утаив важную информацию. Прости, что я не спешу снова исполнять твои приказы. Я предана ковену, и я сделаю всё, чтобы защитить его, но отныне — с открытыми глазами».

Эрго: я покончила со слепым следованием духам, какими бы близкими, новыми или древними они ни были.

«Тогда ты не должна слепо доверять и Хелене», — резко говорит Эстер. — «Её подход приведёт к худшим последствиям».

Я вдыхаю. Что ж, не беспокойся. Мы ещё далеки от этого. То, что случилось только что, было лишь в конструкте. Чтобы желания Хелены сбылись… Я подавляю мысли о паре и жаре, грозящие захватить меня — о том, чтобы прожить ту сцену в пещере с Дейном… по-настоящему.

«В любом случае, — продолжает Эстер, её голос слегка смягчается, — признаю, я могла бы поступить иначе. В Хитборне обстоятельства были… срочными. Но я должна была рассказать тебе больше». Она поднимает подбородок, её взгляд задерживается на мне, словно что-то взвешивая. — «Но сейчас важно то, чтобы ты обуздала то, что течёт в твоих жилах: контролировала его силу, а не позволяла ей контролировать тебя».

Я хмурюсь. «И что именно ты имеешь в виду?»

«Я имею в виду, воспользуйся новой, уникальной магией, бушующей в тебе, чтобы защитить свой народ, а не скомпрометировать его. Это начинается с завершения этих испытаний. Так что я оставлю тебя сейчас с этим…» — Она отплывает назад, её форма слегка истончаясь. — «Однако, есть одна вещь, которую я могу сделать, чтобы исправить свою прошлую ошибку. Помочь тебе встретить то, что грядёт».

Моя хмурость углубляется. «Помочь как?»

Прежде чем я успеваю среагировать, она устремляется вперёд — холодное размытие света и намерения — и проходит прямо сквозь меня так, как никогда прежде. Так, как я даже не знала, что она способна. Удар расцветает у основания моего черепа, ледяные щупальца вплетаются в мой разум, расползаясь, достигая, и я чувствую невыносимое давление за глазами. Дыхание выбивает из меня. Затем она вырывается наружу с другой стороны, и на одно сердцебиение мир становится полностью, абсолютно чёрным.

31

ДЕЙН

Когда час в том гроте разбился, отдача была словно физический удар. В один миг она была в моих объятиях, её вкус на моём языке, пульсация её всё ещё отдавалась в моей собственной крови. В следующий — её не стало, вырванной неумолимой логикой испытания, и я остался с призраком её тепла и холодной, жёсткой реальностью покоев Мерлина.

Воздух здесь затхл от старой магии. Блайт стоит, как статуя, возле алтаря, её лицо бесстрастно. Мать Эсми и её сестра — в нескольких футах, живая картина тревоги. Они видят лишь серебряные руны, светящиеся на полу, где тело Эсми лежит неподвижно, потерянное в конструкте, пока она проходит испытание. Они не могут видеть то, что видел я. Они не могут чувствовать то, что всё ещё чувствую я.

Моё собственное тело — предатель. Каждый нерв гудит от воспоминаний о её коже на моей. Её запах — соль, тень и нечто, что есть чистая Эсми — цепляется за мои чувства. Тот час был ставкой такой величины, какую я не делал веками. Я обнажил собственную душу, предложив ей выбор, когда каждый мой инстинкт вопил просто взять. И она выбрала. На один невозможный, застывший час она выбрала меня. Не короля, не дракона, но человека, который держал бы её в воде и ждал.

Нежность этого — ноющая боль в груди, уязвимость, о существовании которой я забыл. Это ужасная и восхитительная слабость.

Я почувствовал сдвиг. Запустение обсидиановой равнины. Я наблюдал через хрупкое окно, что мне удалось создать, используя нашу связь, как испытание бросило на её пути извращённую, жестокую пародию на меня. Боль была обратной связью; её истощение, её страх, свежее жало предательства — всё это хлынуло обратно ко мне. Я чувствовал её ужас, когда конструкт говорил моим голосом, когда угрожал разобрать её воспоминания. Наши воспоминания.