Впервые, насколько я помню, его глаза выглядят… искренне сожалеющими. Моё сердцебиение учащается, когда он отходит от меня, пространство между нами охлаждается ещё сильнее, пока он тянется к своей одежде. «Так что я не могу изменить то, что будет дальше», — заключает он. — «Просто постарайся помнить, что в реальном мире у тебя есть выбор… Постарайся помнить об этом, когда это закончится».

Реальность искажается вокруг меня. Одна минута я стою в интимной, светящейся пещере Дейна, и следующая — я снова полностью одета, стою на обширном, безжизненном плато, что простирается до горизонта, окружённого зубчатыми горами.

Остроугольный обсидиан лежит под моими ботинками, а над головой — небо цвета заражённой крови. Странные колонны чёрного стекла поднимаются из земли. Воздух здесь разреженный и металлический, каждый вдох скребёт лёгкие до крови. Грот уже исчез. Дейн исчез. Вкус его всё ещё на языке, когда воздух затвердевает в вонь железа и чего-то горящего.

Я кружусь, сердце скребёт по рёбрам.

И он здесь.

В десяти шагах, босой на разбитом обсидиане, в тех же чёрных камуфляжных штанах, что снимал в пещере. Но его глаза не те — янтарь выцвел до серно-жёлтого, зрачки сузились в щели, словно у ястреба, чующего добычу.

Он улыбается, и это улыбка настоящего конструкта, пустая, голодная. Но голос, что раздаётся, — Дейна — грубый, знакомый, невыносимый.

«Час истёк, маленькая ведьмочка. Пора выпускаться».

Земля дрожит. Из треснувшего камня поднимаются клинки — сотни их — каждый — зеркальное отражение меча, что я уронила в разрушенном городе. Они окружают нас, создавая границу арены.

Я понимаю с ясностью гильотины: испытание никогда не уходило. Оно лишь притихло на занятое время, замерло в изъяне, который Дейн сумел открыть. Теперь нас выплюнуло прямо обратно в огонь.

В памяти эхом отзывается подготовительное объяснение Блайт: «Ида приманивается, когда душа доведена до точки разрыва, ибо только сильнейшие могут призвать Иду. Она в тебе, Эсми. Просто помни: милосердие будет тебя сдерживать. Ему нет места на войне, и нет места в испытании Идой».

Я чувствую горечь в горле, когда Дейн — нет, существо, носящее его облик — наклоняет голову. Странные руны вокруг его горла вспыхивают ярче, и я внезапно чувствую, как связь между нами вспыхивает так яростно, что у меня подкашиваются колени. Сила хлыщет внутрь, но это не тот опьяняющий вид, что он подпитывал меня прежде; это словно расплавленный металл, выжигающий каждую вену. Я стискиваю зубы, чтобы не ахнуть.

Он начинает идти. Каждый шаг прогоняет через меня ещё одну обжигающую волну, будто земля качает его жизнь прямо в меня — слишком много, слишком быстро. Зрение сужается до тоннеля. Я инстинктивно призываю тени, но они рвутся в момент материализации, будто его собственная сила пьёт их.

Десять шагов сокращаются до пяти. Он не утруждает себя оружием; он сам оружие. Тёмные когти выскальзывают даже в его человеческой форме, чешуйки пробегают волнами по его рукам пятнами обсидианово-золотого. Улыбка конструкта не дрогнет.

Он останавливается в вытянутой руке. От него исходят волны жара, когда он поднимает одну когтистую руку и тыльной стороной костяшки проводит по моей щеке, нежность и угроза сплетены так туго, что я не могу сказать, что из них настоящее.

«Я дал тебе час», — шепчет он. — «А теперь плати пошлину».

Его сила снова судорожно бьёт. Внутри моей груди что-то, кажется, рвётся — ткань души, не плоть. Я чувствую, как разрыв путешествует вниз, отделяя память от личности. Пещера, грот, то, как он произносил моё имя, будто оно было священным — всё это выскоблено, приколото к этой новой реальности для инспекции.

Он наклоняется ближе, рот у моего уха. «Убей меня, или я разберу тебя на части по кусочкам. Ты знаешь, я могу».

Да. Знаю. Я чувствую, как первый кусочек отрывается — лицо матери растворяется в статике. Следом другой — смех Бринн рассыпается на осколки стекла. Они парят вокруг нас, словно угольки, прежде чем погаснуть. Испытание питается ими, выковывая своё топливо из всего, что я люблю, сплавленное теперь с яростным напряжением драконьей силы.

Я стискиваю крик, рвущийся из горла, и заставляю ноги двигаться. Он преследует; я отступаю по кругу.

«Остановись», — хриплю я, но не знаю, с каким Дейном говорю — с тем, что просил моего выбора, или с тем, что будет сдирать его с меня молекула за молекулой. — «Пожалуйста».

За его глазами мерцает проблеск, тёплый золотой пульс под остротой. Он мал, свеча, заслонённая в шторме, но я вижу его. Я чувствую его. Наша связь отбивает встречный ритм, память о горячей минеральной воде, его губах на каждой части меня, слово здесь.

Конструкт улыбается шире, жесче, и связь сжимается, будто сжатая в кулак. Боль взрывается за глазами. Земля кренится, и клинки, окружающие нас, словно гудят, подстрекая схватить один, использовать, покончить с этим.

«Делай ход, Салем», — говорит он, почти насмехаясь. — «Или следующим будет твой брат».