На мгновение расчет в ее взгляде дрогнет. Серые, как буря, глаза смягчаются по краям, открывая что-то под поверхностью, чего я не могу назвать. Наши взгляды сцепляются в узком пространстве между нами, и я понимаю, что затаил дыхание. Часть меня ждет, что она разрубит это странное напряжение, восстановит стену между нынешним пленителем и сообщником.

— Знаешь, — говорит она тихо, почти теряясь в холоде двора, — я могла бы просто приказать тебе оберегать меня. Скомандовать не дать ничего случиться.

— Могла бы, — соглашаюсь я, мой голос грубее, чем хотелось. — Это было бы... логичной предосторожностью.

Она не отводит взгляда. Ее взгляд устойчив, изучающ. — Но я не буду, — говорит она, и тихая окончательность этого бьет меня сильнее всех ее прежних оскорблений.

Ее рука медленно, нерешительно поднимается. Ее пальцы касаются воротника моей формы, разглаживая складку, которой нет. Прикосновение легкое как перышко, едва ощутимое, но оно посылает толчок по моей системе, низковольтный шок, от которого демон в моей крови замирает... затем цепляется, улавливая смысл, читая намерение, готовясь к чему-то, что он узнает слишком легко.

Такое прикосновение — территориальное. Это тот вид небрежного, собственнического жеста, который делают для того, о ком... заботятся. Кто им принадлежит. Это означает право владения.

Означает мой.

Я знаю, что это демонический инстинкт все искажает, но мое тело — и демон — плевать хотели. Он пробуждается с голодом, не имеющим ничего общего с насилием.

Ее запах наполняет мои легкие: слабые следы чернил и что-то, уникально ее, от чего у меня пересыхает во рту. Пульс колотится в горле. Такое прикосновение — территориальное. Собственническое. Означает мой, — эхом повторяет мой демон.

Моя рука сжимается в кулак у бедра, ногти впиваются в ладонь. Мышцы бедер напрягаются, готовые либо отступить, либо сократить дистанцию между нами. Одна часть меня кричит отступить, разорвать контакт, прежде чем инстинкт заставит меня солгать. Другая часть — старшая, темнее, честнее — хочет наклониться, хочет обнажить горло и позволить ей продолжать касаться меня. Почувствовать, как ее пальцы скользят ниже, ощутить вкус соли на ее коже, прижать ее к ближайшей стене и узнать, издает ли она тот же тихий звук, когда я коснусь ее в ответ.

Конфликт разрывает меня, как лезвие между ребер: изысканный, неизбежный, всепоглощающий.

Она опускает руку, ее щеки слегка розовеют, будто она только что осознала, что сделала. Но нет. Она не осознала. Она не имеет ни малейшего понятия, что только что натворила. Боги, Бринн.

— Просто... будь моей тенью, Чад, — говорит она, ее голос теперь тише. — Не дай мне быть съеденной призраком-подвеской.

— Не дам, — каким-то образом выдавливаю я. Слова звучат как обещание, вырванное из самых глубин.

Она дарит мне маленькую, кривую улыбку, которая делает опасные вещи с моей решимостью. — Хорошо. А теперь пойдем перенастраивать защиты, пока я не струсила. — Она поворачивается и направляется к архивам, ее шаги быстрые и решительные.

Я следую за ней, вставая позади, фантомный жар ее прикосновения все еще горит на моей ключице. Тень. Щит. Кем бы она, черт возьми, ни хотела, чтобы я был.

22

ЭСМЕ

Тренировочные площадки — мое убежище. Знакомый запах утоптанной земли, пота и стали успокаивает меня. Я выполняю последовательность ката, мои мышцы горят, каждое движение оставляет фантомные шлейфы, видимые только мне — новое явление после первого испытания. К которому я все еще привыкаю.

Духи ковена парят на краю моего зрения, их шепот касается моего сознания, как паутина. Я пробиваюсь сквозь отвлечение, мой разум находит холодную, острую сосредоточенность в повторении, несмотря на постоянное осознание, что за мной наблюдают духи, с которыми я раньше никогда напрямую не общалась.

Мой клинок поет в воздухе, серебряное продолжение моей воли. Здесь я все контролирую. Здесь есть правила.

Второе испытание имеет имя: Бесконечное Испытание. Это прекрасно простая, но, признаю, ужасающая концепция. Блайт проинструктировала меня до завтрака. Меня поместят в карманное измерение, самодостаточную реальность, созданную для одной цели: сломать меня. Правила этой реальности будут меняться каждый час. То, с чем я столкнусь, ужасы, которые она вызовет, нельзя убить навсегда. Все, что я повергну, восстанет вновь, возможно, в новой и более чудовищной форме. У меня будет двадцать четыре часа внутри. Никакой эвакуации. Никакого побега, пока не истечет время. Единственная цель — выжить.

Это испытание на выносливость, на адаптивность. На здравомыслие. Оно создано, чтобы отнять все — стратегию, навыки, надежду — пока не останется только сырая, отчаянная воля к жизни. Или не останется.

Мой клинок замирает, гудит, в дюйме от изрезанного деревянного манекена. Капля пота скатывается по виску. Я смогу это сделать.

Волна жара накрывает мою спину, поднимая волосы на руках. Воздух меняется, становясь густым от запаха озона и чего-то древне-дикого. Мне не нужно оборачиваться.

— Ты готовишься умереть.