На меня кладут руки. Одна пара — прохладные, знакомые пальцы Бринн, впивающиеся мне в плечо. Другая — это печь, рука Дейна, опаляющая мою спину, удерживающий вес чистой силы, который одновременно успокаивает и душит меня. Он поднимает меня на колени с невероятной силой, его другая рука обхватывает мою талию, удерживая меня в вертикальном положении, пока моё тело неконтролируемо дрожит.

«Она сделала это», — слышу я голос надзирательницы Блайт, её голос лишён облегчения, наполнен лишь мрачным, клиническим удовлетворением. Она входит в моё колеблющееся поле зрения, её лицо — нечитаемая маска. В её руке маленький серебряный ножик поблёскивает в фиолетовом свете, всё ещё пульсирующем от ритуальной чаши.

«Подождите, — выдавливает Бринн. — Ей нужна минута. Ей нужно…»

Блайт уже держит мою левую руку, её хватка — как тиски. «Её кровь нужна после каждого испытания». Серебряное лезвие вспыхивает. Острая, режущая боль рассекает мою ладонь, и моя собственная кровь, тёмная и горячая, сочится. Следующее, что я знаю, Блайт прижимает мою ладонь к древнему, покрытому рунами камню.

В момент, когда моя кровь касается его, низкий, скрежещущий стон начинает расти глубоко в земле, звук, который я чувствую в зубах, в костях. Вся комната, кажется, дёргается, яростный толчок, который сбивает Бринн с ног. Пыль и мелкие камни сыплются со сводчатого потолка. Надгробие под моей рукой начинает светиться странным, белым светом — совершенно отличным от фиолетового света ритуала.

Мир сжимается до точки, тьма подкрадывается со всех сторон. Пульсирующая боль в руке, яростная тряска земли, даже дикий рёв Дейна — всё отступает в далёкие эхо. Остаётся лишь одно зрелище: моя кровь, просачивающаяся в древний камень, преображающаяся на моих глазах от багрянца к чему-то потустороннему — прожилки полуночной тени, переплетающиеся с нитями жидкого солнечного света.

Затем я сдаюсь пустоте.

19

ДЕЙН

Я подхватываю её, прежде чем она ударится о камень, её тело почти безжизненно у меня на руках, расслабленное и неподвижное. Её голова беспомощно падает на моё плечо, её запах наполняет мои чувства. Мир сужается до ощущения её, абсолютной тишины, где должна быть её яростная, дерзкая энергия.

«Отдайте её мне», — командует надзирательница Блайт, делая шаг вперёд.

«Нет». Слово — низкий рёв, обещание насилия, останавливающее старую ведьму на месте. Я игнорирую искажённое ужасом лицо Бринн, то, как её руки беспомощно трепещут по бокам. Я корректирую хватку, прижимая Эсми к груди, и отворачиваюсь от тошнотворного свечения алтаря. «Она будет отдыхать в своей постели, окружённая собственным запахом, собственными вещами. Там, где её дух узнает свою территорию и восстановится. Пошлите своих сиделок туда».

Драконы понимают важность собственного логова во время исцеления лучше, чем их род когда-либо поймёт.

Я выношу её из этого проклятого покоя, мой шаг размерен и неостановим. Темнокровные прижимаются к стенам коридора, когда я прохожу, их глаза широки. Они видят дракона, несущего их чемпионку, и не понимают, что это значит. Пусть гадают. Пусть боятся.

Её комната в башне холодна, воздух разрежен и резок. Я укладываю её на кровать, натягивая грубое шерстяное одеяло, и устраиваюсь на соседнем жёстком деревянном стуле. Моё тело по-прежнему гудит от едва сдерживаемого насилия. Желание вернуться в ту комнату и испепелить Блайт на месте — живое существо, свернувшееся в моей груди. Но я заставляю себя оставаться неподвижным, наблюдать за мелким, неглубоким подъёмом и падением груди Эсми под одеялом.

У меня есть план, но он не мгновенный. Я должен дождаться подходящего момента. Как бы невыносимо это ожидание ни было.

Её лицо, обычно так тщательно контролируемое, беззащитно в бессознательном состоянии. Строгая линия челюсти смягчается. Её губы слегка приоткрываются с каждым вздохом. Прядь чёрных волос упала на щёку.

Мои пальцы дёргаются от импульса отвести её в сторону, почувствовать шёлк её волос и тепло её кожи. Заявить права на этот малый, простой кусочек близости.

Дверь скрипит, открываясь. Две темнокровные в строгих белых робах целителей входят, их лица мрачны. Они двигаются с тихой эффективностью, их глаза скользят от неподвижной формы Эсми ко мне, немой, настороженный вопрос в их взглядах. Я не сдвигаюсь со стула. Я наблюдаю, как они проверяют её пульс, бормочат заклинания, кладут припарки из толчёных трав ей на лоб и запястья. Они работают вокруг меня, словно я гора, неподвижная часть пейзажа. Кем я и являюсь.

Я позволяю им работать, но не свожу глаз с Эсми, пока часы сливаются воедино. Когда сиделки уходят, сумерки углубились в настоящую, беззвёздную ночь. Единственный свет в комнате исходит от одной оставленной горящей свечи, её пламя танцует, отбрасывая длинные, скелетообразные тени на стены. Я остаюсь в кресле, стражем во тьме, слушая мягкий, неровный ритм её дыхания. Я наблюдаю за ней и жду.

Тем временем наши узы беспокойны, течение тени и огня, которое я чувствую под кожей, и, кажется, оно несёт фантомную боль её испытания. И всё же она выбрала это. Выбрала быть разбитой призраком, а не завершённой королём… ибо что ещё могла иметь в виду Хелена?