Отмахнувшись от нее, я застегиваю джинсы. — Нет, я не в порядке. Со мной что-то чертовски не так. Когда я поцеловал тебя, и я не почувствовал того ужаса, который испытывал каждый раз, когда целовал кого-то, я подумал, что исправился. Но я не исправлен. Я облажался. Когда ты только что прикоснулась ко мне, я подумал, что меня сейчас стошнит.

Ее лицо морщится, и я чувствую себя самым большим дерьмом в мире.

— Проблема во мне, в не в тебе. — Я отхожу на несколько шагов, давая ей и себе пространство. Почему я не могу просто быть нормальным, как остальные члены моей семьи? Ладно, «нормальными» нас точно не назовешь, но, покрайней мере, им не хочется блевать каждый раз, когда к ним прикасаются интимным образом.

— Послушай. Мы собираемся с этим разобраться.

— Я не знаю как. Мне двадцать восемь, а я все еще ничего не понимаю. Я все еще гребаный девственник. — Смех, который вырывается у меня, более горький, чем терпкий лимон, и в нем также есть нотка отчаяния. — Вот, это меня смущает.

— Нет. — Одно слово, короткое и резкое. Такое резкое, что заставляет меня встретиться с ней взглядом. — Не смей так говорить о себе. Нет ничего постыдного в том, чтобы быть девственником. Нет. Ты меня слышишь? — Когда я киваю, выражение ее лица смягчается. — Ты больше не думал о терапии?

— Да, но… Я не знаю. Я даже не знаю, с чего начать. Я не уверен, что могу разговаривать с незнакомцем, когда понятия не имею, почему я такой.

— Но в этом-то и весь смысл. Буквально помочь тебе разобраться — их работа.

— Да. — Я провожу рукой по подбородку.

— Не мог бы ты поговорить со мной? Возможно, стоит попробовать, пока ты не почувствуешь, что готов к терапии.

— Я не знаю, что сказать тебе, точно так же, как не знал бы, что сказать психологу.

Она слегка касается моего локтя, затем указывает на одеяло. — Присядем?

— Конечно. — Я направляюсь к нему, скрещивая ноги и упираясь локтями в колени. Ребекка присоединяется ко мне, садясь в добрых двух футах от меня. Что-то внутри меня ломается, и никто не удивляется этому больше меня. Я думал, что все уже разбито вдребезги. Мы так сблизились, а теперь я и мои проблемы с интимностью все испортили.

— Ты помнишь, когда кто-то впервые прикоснулся к тебе сексуально и какова была твоя реакция?

Я обдумываю ее вопрос. — Теперь, когда ты спрашиваешь, да, помню. Мне было шестнадцать, и я пригласил девушку со своего курса на свидание. Сьюзан Макинтайр. Она нравилась всем в школе. Когда она согласилась пойти со мной на свидание, я был таким чертовски самодовольным.

Я криво улыбаюсь. — Мы ходили в боулинг. Мой телохранитель пошел со мной, так что это была ситуация втроем, но он был классным парнем. Он дал мне немного пространства, хотя я знал, что он будет рядом за секунду, если случится что-то неприятное. Мы весело провели время. В машине по дороге домой она схватила меня за член через джинсы, и я взбесился, случайно заехав ей локтем по лицу. Поставил ей синяк под глазом. Я помню, как извинился, и она сказала, что все в порядке, хотя это было не так. Достаточно сказать, что мы никогда не ходили на второе свидание. — Я хихикаю, чтобы скрыть свой дискомфорт. — Не могу себе представить почему.

— Я тоже. — Она слегка улыбается, и, Боже, я ценю ее поддразнивание в этот момент больше, чем могу объяснить.

Я хмурюсь. — Хотя не думаю, что это послужило катализатором.

Она склоняет голову набок. — Что тогда?

Мои ноздри раздуваются при вдохе. — Это самая неприятная часть. Я не знаю. Как будто ответы прямо здесь, но каждый раз, когда я тянусь к ним, они испаряются. Однако я уверен, что подростковая неуклюжесть Сьюзан Макинтайр не была причиной того, что я не выношу мысли о близости.

— Может, не стоит так сильно стараться. — Она улыбается.

— Легче сказать, чем сделать.

— Ты не шутишь.

Она откидывается назад, опираясь на руки, и подставляет лицо солнцу. — Каково было здесь расти?

Я хватаюсь за смену темы, как за спасательную шлюпку, когда корабль идет ко дну. — До того, как умерли мама и Аннабель, здесь было невероятно. У меня остались такие теплые воспоминания о тех ранних годах. Летом мы с братьями купались в озере, катались верхом по саду, мама пекла пироги, хотя у нее не очень хорошо получалось, и наш повар справился бы с работой гораздо лучше. Она сказала, что это показывает ее любовь к нам.

— Ты, должно быть, ужасно по ней скучаешь.

— Большую часть времени я о ней не думаю. — Я морщусь. — Это звучит хуже, чем я хочу. Но двадцать один год — долгий срок. В детстве мне не хватало матери. Теперь для меня это нормально.

— Я совсем не скучаю по своей матери. Она была кошмаром. В основном я воспитывала себя сама.

Печаль прожигает дыру в моей груди. Может, я и потерял маму, но папа был опорой и лучшим отцом, которого я когда-либо мог пожелать. Кроме того, у меня были мои братья и сестра, а также персонал, который действительно заботился о нас.