Он резко выпрямляется, глаза дикие, волосы торчат во все стороны. Он смотрит на меня, но, кажется, не видит. Затем он моргает раз, другой, третий.

— Ребекка, что случилось? Что-то с Айлой?

— Нет, нет. С Айлой все в порядке. — Я придвигаюсь немного ближе. — Тебе приснился кошмар.

По его лицу пробегает хмурая тень. — Кошмар?

Я киваю.

Он трет лоб, словно пытаясь вспомнить. — Я ничего не помню. Я что-нибудь сказал?

— Да, ты часто говорил «нет». И звал свою маму.

— Как мужественно. — Он криво улыбается мне. — Пожалуйста, унеси это с собой в могилу. Мне нужно поддерживать репутацию.

— Нет ничего плохого в том, чтобы нуждаться в своей маме. Ты был так молод, когда она умерла. Это наверняка оставило свой след.

Он хватает одеяло и натягивает его на себя. — Упс. Не хотел перед тобой светить голым телом.

— Это не проблема. — Если бы я только могла поделиться, насколько это не проблема. Я беру свою кружку с молоком. — Я дам тебе немного поспать.

— Прости, что разбудил тебя.

— Ты меня не будил.

Он указывает на кружку в моей руке. — Так вот для чего тебе молоко? Не можешь уснуть?

— Да, иногда такое случается. Мой мозг занят, и я не могу отключиться.

— Бессонница — это не весело. Раньше Ксан ужасно страдал. Теперь, с Имоджен, все стало намного лучше.

Уголок моего рта изгибается в кривой улыбке. — Любовь хорошей женщины творит чудеса, да?

Из его груди вырывается смешок. — Похоже на то.

Попроси меня остаться. Попроси меня, и я останусь.

— Что ж, спокойной ночи. Может быть, мы могли бы позавтракать вместе утром, — говорит он вместо этого.

— Мне бы этого хотелось.

— Поскольку сегодня суббота, и я не работаю, возможно, я мог бы дать Айле еще один урок верховой езды, если погода продержится?

Я не могу не заметить, что приглашение адресовано Айле, а не ей и мне. Это еще больше укрепляет истину о том, что это никогда не будет чем-то большим, чем то, что есть: дружбой. Я должна быть довольна. Я удовлетворена. Я должна.

— Я уверен, что она была бы рада.

— Отлично. Что ж, постарайся немного поспать. Надеюсь, молоко поможет.

— Спасибо.

Я возвращаюсь в свою комнату и пью молоко.

Это ни капельки не помогает.

Глава Двадцать четвертая

ТОБИАС

После того, как Ребекка ушла прошлой ночью, я совсем не спал. Сколько бы я ни пытался вспомнить подробности приснившегося кошмара, они упорно оставались недосягаемыми. Звал ли я маму? Что, черт возьми, это было? Я, конечно, скучаю по маме, но она умерла давным-давно, и я больше не ребенок.

Затянувшиеся воспоминания о кошмаре были не единственной причиной, по которой я не мог уснуть. Я подавил в себе желание попросить Ребекку остаться со мной, но сожаление о том, что я не сделал этого, горечью отдавалось у меня во рту. Хотя это и к лучшему. Мы оба договорились о границах наших отношений, и я не стану разрушать нашу замечательную дружбу, говоря ей, что мои чувства к ней выросли в другом направлении.

Мне захотелось поцеловать ее.

Боже, как мне хотелось поцеловать ее.

И все же я не могу поддаться этому порыву.

Кроме того, даже если бы я это сделал, велика вероятность, что я почувствовал бы то же отвращение, что и к любому другому потенциальному сексуальному партнеру, с которым я пытался сблизиться в прошлом. Даже с Ребеккой мысль о ее руках на моей обнаженной коже вызывает комок беспокойства в моем животе.

Но что, если бы реальность была другой?

Я облил этот тоненький голосок бензином и поджег. Ребекка пережила столько травм. Быть тем, кто добавит ещё больше, когда она была откровенна в своих чувствах с самого начала, — дерьмовый ход со стороны еще более дерьмового человека. Она мой друг, и этого достаточно.

Этого достаточно.

Может быть, если я буду повторять это достаточно часто, я начну в это верить.

Когда я прихожу на завтрак, Ребекка и Айла находятся в столовой. Ребекка увлечена беседой с Кристианом и Грейс. Я на пару секунд задерживаюсь в дверях, наблюдая, как моя жена и падчерица так свободно общаются с моими братом и невесткой. С тех пор, как Айла начала терапию, она превратилась в уверенную в себе маленькую девочку, у которой нет проблем с тем, чтобы сообщить, чего она хочет, без необходимости говорить. Ребекка тоже теперь стоит выше, больше не готовясь к следующему удару. Если я больше никогда в жизни не совершу доброе дело, это — мой билет на Небеса. Хотя Бог, вероятно, сказал бы, что это не было бескорыстным добрым делом, и он был бы прав.

Если терапия сработала у них, возможно, она могла бы сработать и у меня, хотя, полагаю, было бы полезно, если бы я был немного более осведомлен о том, почему у меня такое отвращение к прикосновениям. Сгодилась бы отправная точка. Не то чтобы я просил многого.

— Доброе утро. Я вхожу в столовую, как будто меня ничто в мире не волнует.