Я никогда не была здесь, только в общей гостиной, которую он делит с Кристианом и Саскией. Возможно, его здесь нет. Это огромное место, и если он не хочет, чтобы его нашли, я предполагаю, что есть десятки укромных мест, где он может побыть один.

Сжимая кулак, я дважды стучу. Клянусь, я слышу, как кто-то движется внутри. Я стучу снова. — Тобиас, это я. Пожалуйста, откройте дверь.

Проходит несколько секунд, затем дверь открывается. Он выглядит несчастным: волосы растрепаны, галстук сброшен, две верхние пуговицы на рубашке расстегнуты. Он также снял пиджак, и его рукава закатаны до локтей. Я стараюсь не пялиться на его жилистые предплечья. Это нелегко.

— Привет, — начинаю я мягко. — Можно мне войти?

Не говоря ни слова, он отступает назад и, как только я оказываюсь внутри, закрывает дверь. Его личная гостиная теплая и уютная, с угловым диваном, созданным для удобства, и дюжиной разноцветных подушек, разложенных вдоль спинки и по бокам. Тяжелые темные шторы обрамляют большие окна, позволяя луне светить сквозь них. Есть камин, хотя в каминной решетке не горит огонь. Здесь достаточно тепло, чтобы в нем не было необходимости. В стену встроен огромный телевизор с отдельными динамиками, а на стене висит большая фотография в рамке, на которой Тобиас запечатлен с незнакомым мужчиной.

— Кто это? — Я указываю на фотографию.

— Сачин Тендулкар.

Я хмурюсь. — Это имя мне ни о чем не говорит.

— Легендарный игрок в крикет. Так получилось, что и вне поля он отличный человек.

— Я ничего не смыслю в крикете.

Его ноздри раздуваются, когда он тяжело выдыхает. — Прости.

— Ты извиняешься за то, что я ничего не смыслю в крикете?

В уголке его рта появляется подобие улыбки. — Мой шутливый образ передается тебе. — Он морщится. — Черт возьми. — Он проводит обеими руками по волосам. Это объясняет, почему они торчат под разными углами. Должно быть, он делал это неоднократно с тех пор, как вылетел из столовой.

— Я здесь, если захочешь поговорить. Или мы можем просто посидеть. Как тебе больше нравится.

— Я бы предпочел не выставлять себя полным дураком. — Он пожимает плечами. — Полагаю, этот корабль уже уплыл.

— Ты не выставил себя дураком.

— Скажи это моей семье. Думаю, это первый раз, когда я кричал за семейным ужином. Им всем, наверное, нужен дефибриллятор. — Он расплывается в улыбке.

Шутит. Он прячет свою боль за шутками. Это то, что я давно подозревала, но теперь это очевидно.

— Тобиас. — Я тихо произношу его имя, и его лицо морщится, все признаки юмора исчезают.

— Прости, что я вышел из себя и накричал на тебя. После всего, через что ты прошла, ты единственный человек, рядом с которым я обещал никогда не злиться, и посмотри, что я сделал. Я напугал тебя.

— Ты не напугал меня и не накричал на меня. Ты накричал, — я делаю неопределенный жест, — на все. — Я подхожу немного ближе. — Я не хрупкая. Я не хочу, чтобы ты скрывал свои чувства ради меня.

— Я занимаюсь этим так долго, что на данный момент — это практически вся моя личность.

Кусочек моего сердца отрывается, бесцельно плавая в груди. Я указываю на диван. — Ты присядешь со мной?

Он делает, как я прошу, его руки трясутся. Я тоже сажусь, давая ему достаточно места, чтобы не чувствовать себя стесненным. Он смотрит в точку на ковре, но на самом деле он смотрит в никуда. Я узнаю, что он делает: обрабатывает информацию. После нескольких глубоких вдохов дрожь в его руках ослабевает.

— Могу я спросить тебя кое о чем?

Он кивает.

— Ты знаешь, что вызвало эту вспышку? Пойми меня правильно, я не говорю, что тебе запрещено злиться. Ты имеешь право на любые чувства, которые у тебя есть, и им гораздо лучше быть на виду, чем гноиться внутри. — Легкая улыбка растягивает мои губы. — Ты должен поблагодарить Джейн за этот совет. — Я делаю паузу. — То, как ты отреагировал на то, что предложила Вики, было совершенно не в характере человека, которого я хорошо знаю.

Он потирает переносицу, его брови сближаются и опускаются. — Все, что я могу сказать, это то, что предложение гувернантки взорвало бомбу внутри меня. Мысль о том, что кто-то может остаться наедине с Айлой... учить ее... — Он трет лицо. — Я этого не вынесу. — Когда он поворачивается ко мне, его глаза мрачные. — Но что бы ты ни говорила, я не должен был позволять тебе видеть меня таким. Я хочу обеспечить тебе спокойствие, уравновешенность, место, где ты сможешь исцелиться. Вместо этого я вел себя как он. Как Маркус.

Я придвигаюсь на дюйм ближе. Протягивая руку, я накрываю его ладонь своей. — Можно?

Он колеблется, затем кивает.

Я беру его за руку, слегка сжимая. — Ты совсем не похож на Маркуса. Ты слышишь меня? Совсем. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь снова говорил о себе в таком тоне. Маркус был жестоким ублюдком, который делал со мной невыразимые вещи и запугивал свою собственную дочь до такой степени, что она перестала говорить. Тогда как ты... — Я снова сжимаю его руку. — Ты самый милый человек, которого я когда-либо встречала.