Я подхватил ее на руки. Она была легкой, почти невесомой, и я чувствовал, как ее пальцы вцепились в мою рубаху.

— Ах! — вырвалось у нее, когда я перешагнул порог и ногой захлопнул дверь.

Я опустил ее на кровать. Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах плескалось столько чувств, что я забыл, как дышать. Любовь. Доверие. И чуть заметный страх, который она старалась спрятать, но я видел его.

Я взял ее руку и поднес к губам.

— Леля, — тихо сказал я, заглядывая в ее глаза. — Я не сделаю тебе больно. Никогда. Ты мне веришь?

Она кивнула.

— Верю, — прошептала она.

Я коснулся ее щеки, провел большим пальцем по скуле, по губам. Она прикрыла глаза, и я видел, как дрожат ее ресницы, как она задерживает дыхание от моего прикосновения. Я медленно провел рукой вниз, по шее, по ключице, чувствуя, как под моими пальцами разливается жар.

Леля подалась вперед, в поисках моих губ. Это было приглашение. Мольба. Я принял его.

Я целовал ее так, словно она была водой в пустыне. И она отвечала мне — уже смелее, увереннее, словно отдаваясь этому чувству без остатка. Ее руки скользнули под мою рубаху, пальцы коснулись кожи, и я замер от этого прикосновения. Такое простое, такое невинное — и такое будоражащее.

В комнате стало жарко. Сквозь приоткрытое окно врывался вечерний ветер, шевелил занавески и играл с ее волосами. Золотые пряди рассыпались по подушке, и я не мог оторвать от них взгляда. Я запустил пальцы в ее волосы, вдыхая знакомый запах, запах трав и лета, и чувствовал, как она тает в моих руках.

Я знал, что буду у нее первый…

Она была невинной, была неопытной…

И знал, что так просто с ней нельзя.

— Выходи за меня замуж, — сказал я, и голос мой дрогнул.

Она открыла глаза, они были затуманены, но она поняла смысл. Так часто заморгала…

— Я… Я согласна, Дан, — сказала она и улыбнулась так широко-широко.

Эти слова стерли последние стены между нами… уничтожили их навсегда.

Я притянул ее к себе, и мир сузился до границ ее тела. До каждого вздоха, каждого движения, каждого звука, который она издавала. Я чувствовал, как бьется ее сердце, как под моими ладонями она становится все горячее, как дрожит, когда я касаюсь особенно нежных мест.

Она была моей. Вся. До последней клеточки. И когда я перешел последнюю черту, когда мы стали единым целым, я почувствовал, как она судорожно выдохнула и сжала мои плечи.

Я двигался медленно, я наблюдал, как она расслабляется. Как отвечает на мои движения… Как откидывает голову и шепчет мое имя. И с каждым движением я становился увереннее, с каждым движением растворялся в ней.

Когда наше удовольствие достигло пика, я почувствовал, что мир взорвался миллионом искр. Она вскрикнула, прижимаясь ко мне, и я держал ее, чувствуя, как бьется ее сердце в унисон с моим.

Она тяжело дышала, прижимаясь щекой к моей груди, и я гладил ее по волосам, не веря, что это реальность. Не верил, что она здесь, со мной. Что я могу касаться ее, чувствовать ее тепло. Я не верил, что могу быть настолько счастливым.

Леля подняла на меня глаза. Они были влажными, но в них светилось что-то такое, от чего у меня сжималось сердце. Счастье. Не то, мимолетное, что приходит и уходит. Настоящее. Глубокое. Навсегда.

Она была моей. Навсегда. И я… я теперь тоже был ее. Навсегда.

Глава 29.13

Данияр

Я шел за старым жрецом от его дома до самого храма, слушая причитания. Они лились непрерывным потоком, словно он боялся, что если замолкнет хоть на миг, я непременно примусь спорить.

— Так не делается, — повторял он из раза в раз, мерно переставляя ноги по утоптанной тропе. — Не делается, господин дракон. Есть порядок, и он установлен богами.

Мы дошли до храма, когда я уже перебрал в уме все возможные способы уговорить этого упрямого старца.

— Может, я заплачу вам? — спросил я.

Старик остановился. Развернулся. И посмотрел на меня с таким выражением, словно я предложил ему совершить страшный грех.

— Оплачу нужды храма, — тут же поправился я. — Вон у вас крыша старая, течет, поди. Да и сейчас можно красивые витражные окна заказать, с изображением богини Лады. Представьте! Будет самый красивый храм в округе! Люди из других деревень станут съезжаться, любоваться. Слава о таком храме далеко пойдет…

На миг старый жрец задумался. В его глазах промелькнуло что-то похожее на интерес. Он даже покрутил в пальцах край своей рясы. Но потом тряхнул головой, словно отгоняя наваждение.

— Какое богохульство! — проворчал он и отворил тяжелую дверь, ведущую в храм. — А храм у нас и так самый лучший, господин дракон. Хотя бы потому что единственный на несколько деревень. А витражи… Лада милостивая с вами! Мы и без них проживем.

Он вошел внутрь, и я поспешил за ним.

В нос ударил знакомый запах — ладан, старое дерево, воск.

Я перевел дыхание и предпринял новую попытку уговорить старого ворчуна.