А я улыбнулся. Боги… Я женюсь. Женюсь на самой прекрасной девушке на свете. На моей Лене. На моей Леле.

— Клянусь, — сказал я.

Жрец снова заулыбался, и в его глазах блеснули слезы. Он быстро смахнул их, но я успел заметить. Он действительно любил мою Лелю. Да что уж там — ее здесь все любили. Ее невозможно было не любить. За пару недель я видел столько женихов, что сбился со счета… А она выбрала меня. МЕНЯ! И я никогда ее не подведу.

Это был совершенно особенный день.

От момента, когда она открыла глаза и я сообщил, что мы женимся, до мгновения, когда я стоял в храме среди горящих свечей и ждал свою красавицу с красными лентами в золотых волосах.

Когда я смотрел на нее, когда мы взялись за руки, когда клялись беречь и любить друг друга перед богами. Когда жрец плакал, утирая слезы рукавом. Когда после ритуала он обнял мою невесту так, словно она была его родной дочерью. И конечно, когда я нес ее на руках из храма, а она смеялась — звонко, счастливо, запрокинув голову, и этот смех разливался по всей деревне.

Это был один из самых замечательных дней в моей жизни. Будто я переродился и стал другим человеком. Будто перевернул старую, грязную страницу и начал жизнь с чистого листа — где не было боли, потерь, предательства. Только она. Только мы. Только наша любовь.

Каждое утро, каждый вечер, каждая ее улыбка — я впитывал их, как обезвоженная почва впитывает дождь.

Я был готов на все ради нее. А она… Она давала мне столько любви, столько нежности, столько понимания, что я чувствовал, как затягиваются старые раны, как теплеет в груди то, что казалось навсегда погасшим много лет назад.

Она никогда не давила на меня. Не заставляла говорить о прошлом. Словно чувствовала, что оно причиняет мне боль, и не хотела тревожить его. Я не говорил о Милане. Просто не хотел. Это был слишком сложный, слишком горький рассказ, и я не хотел портить им наш свадебный месяц. Точнее, две недели.

Конечно, я собирался рассказать Леле обо всем, что было. Но не сейчас. Не тогда, когда каждый миг был драгоценен.

Эти две недели я посвятил ей. Только ей.

Первое, чем я занялся, — оформлением документов. Жрец выдал нам свидетельство о браке, и на его основании я написал в дивизион распоряжение: в случае чего все должно достаться моей жене. Все мое состояние, пенсия, льготы, накопления. Все, что у меня было, отныне принадлежало ей.

Я написал заявление об увольнении, а также еще одно, чтобы открыть Леле доступ к моим счетам. Ей не нужны были мои деньги — она никогда не просила, никогда не намекала. Но я хотел, чтобы она имела к ним самый свободный доступ.

Помимо работы с документами, я проводил каждую минуту рядом с ней. Помогал с лечением, носил тяжести, собирал травы, готовил. Я не хотел расставаться с ней ни на миг.

Мы расставались только когда я ходил на ярмарку — и покупал для нее маленькие подарки. Резные шкатулки, бусы, красивые новые ленты… А Леля всегда так удивлялась! Глаза становились круглыми, на щеках появлялся румянец, и она говорила, что это слишком дорого и я не должен тратить на нее свои деньги.

— Это не мои деньги, Леля, — повторял я. — Это наши деньги.

А она только качала головой, но улыбалась. И в этой улыбке было все мое счастье.

Мы много гуляли. По лугам, по лесу, вдоль реки. Собирали травы вместе, готовили вместе еду.

И в какой-то момент я почувствовал странное облегчение внутри.

Мне перестали сниться кошмары.

Сон больше не причинял мне боль. Даже когда я видел отца — это были добрые сны, в которых он улыбался, гладил меня по голове и шептал: «Молодец, сынок. Я горжусь тобой».

И когда я просыпался, я начинал этот день с улыбкой.

Моя берегиня. Моя любовь. Моя Леля.

Она исцелила меня. Я чувствовал это всем существом. Я снова хотел жить. Хотел просыпаться, потому что каждый новый день начинался с ее золотых волос, разметавшихся по подушке. С ее тепла, с ее запаха — трав и лета. С ее рук, обнимающих меня во сне. С ее губ, шепчущих мое имя.

Моя маленькая. Моя хрупкая. Моя сильная. Моя верная. Только моя. Мой смысл жить.

Две недели пролетели как один миг.

Я навсегда запомнил, как проснулся утром и увидел, что она смотрит на меня. Смотрит и плачет. Беззвучно, пряча лицо в подушку.

— Леля… Тебе приснился кошмар?

Она прикусила губу, пытаясь сдержать слезы.

— Мне приснилось… Что ты больше не вернешься, — прошептала она.

Я тут же притянул ее к себе, чувствуя, как дрожит ее тело, как бьется сердце у самого горла.

— Я так боюсь, Дан…

— Леля… — я целовал ее макушку, мокрые щеки, маленький носик, соленые губы. — Лелечка моя. Я вернусь, слышишь? Это всего лишь сон. Обещаю. Это последний раз, Леля. Я отслужу последний месяц и вернусь. И мы будем каждое утро просыпаться вместе. Гулять по лугам, читать книги… И знаешь? Я привезу тебе папину книгу о рыбах. Она тебе понравится!