— Когда девочка родится — назови ее как… маму. Александрой. — Он произнес это твердо.

Я кивнул.

— А если мальчик — назову его Тимофеем, как тебя.

Отец хмыкнул.

— Я знаю.

— Знаешь?

— Мне твоя мама говорила. Что мальчика ты назовешь в честь меня, а девочку… — Он запнулся, усмехнулся чему-то своему. — У тебя еще будет девочка, Данияр. Назови ее в честь мамы. Нам будет приятно.

— Пап, ты плохо себя чувствуешь? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Отец только улыбнулся:

— Я прекрасно себя чувствую, Данияр. Просто у всех приходит время. И мое скоро придет.

— Отец…

— Не переживай, — тут же сказал он. — Перед тем как уйти, она мне скажет. И у тебя будет несколько дней, чтобы… попрощаться.

— Давай без прощаний, пожалуйста. — Я сжал его плечо. — У тебя внук скоро будет! Я перестану служить. Знаешь, ты наверное грустишь, потому что живешь один. Давай… давай к нам. Когда я вернусь, отец, переезжай к нам. Будешь помогать нам с Миланой с… Тимофеем. Давай?

Отец улыбнулся. Потом положил руку на глаза, вытер слезы. В его взгляде было столько всего — но он молчал.

— Папа, ты… переедешь, когда я вернусь?

— Конечно, — сказал он и снова посмотрел на маму. — Конечно.

Последний срок перед увольнением. Он дался мне тяжелее предыдущих.

Как странно: привычные вещи в самом конце делаешь сложнее. А может, дело не в этом.

Там, в доме, осталась моя жена. Ее животик, который еще не вырос, но который я уже целовал, стоя на коленях, обещая ему, что позабочусь, что смогу защитить от всего на свете.

— Данияр. Ну хватит… Тут же еще ничего понимающего нет, — бурчала Милана.

Но я верил. Верил, что там уже мой маленький сын… если отец прав. Или доченька. Не так важно — я буду любить любого.

Перед глазами стоял отец. Перед моим отъездом он обнял меня так, что его тело задрожало.

— Я горжусь тобой, Дан. И люблю тебя. Я и мама — мы оба любим тебя. Помни об этом.

— А я люблю вас, — сказал я.

— Последний раз тебя провожаю, — тихо сказал он.

— Конечно, последний. А дальше будем жить вместе. Растить моего сына и дочь.

Отец кивнул, но взгляд у него был такой грустный, что он преследовал меня потом всю дорогу.

Милана исправилась — писала чуть ли не каждый день. А вот отец… Он стал писать раз в неделю.

А потом… перестал. Резко. Я просто не получил от него письмо. Это заставило меня волноваться. Я написал Милане, она ответила: «Он просто занят».

Прошел день, еще день, еще… Отец никогда не писал мне так долго.

Но хуже стало другое: Милана тоже перестала отвечать.

Напряжение росло. Я попросил отпустить меня — мне отказали. Никто не отвечал. И я… признаться, уже был готов уйти в самоволку.

И вдруг мне наконец пришло письмо. Я выдохнул, увидев адрес отца. Я так обрадовался, что даже не заметил — почерк был совсем не его.

Открыл письмо, а там… счет на оплату похоронных услуг.

У меня потемнело в глазах.

Я не помню, что было дальше.

Меня отпустили. Дорога. Дом. Перепуганные слуги.

Я искал его. Бегал по дому, кричал… Я не хотел признавать. Не мог.

— Господин, его больше нет, — сказал старый дворецкий. — Похоронили неделю назад.

— Неделю назад? — Я подскочил. — Почему я не знал об этом? Почему никто не оповестил?!

Я зарычал так, что дворецкий отступил на пять шагов. Я был зол — так зол, что драконьи когти вошли в кожу. Дракон рвался наружу. Рвался найти виноватых. Убить…

— Господин… Мы… Ваша жена должна была вам написать.

— Жена, — повторил я, будто вспоминая, что она у меня вообще есть. Милана… Моя Милана…

Слуга кивнул:

— Ваш отец… когда ему плохо стало, просил вызывать вашу жену. Он ей диктовал. И… он вас ждал.

Он вас ждал.

В голове вспыхнул последний разговор. Где он говорил, что мать его предупредит. Грудь сжало тисками.

Я ничего не получал. Ни одного письма!

Я вылетел из дома, оседлал лошадь и помчался.

Я хотел понять. Узнать. Все это — как будто дурной сон. Вот-вот проснусь, и он будет жив. Не может быть, чтобы его не было.

Я хорошо запомнил, как вошел тогда в дом. Как меня встретили перепуганные слуги.

— Где госпожа? — спросил я охрипшим от слез голосом.

— Господин… она… уехала.

— Уехала? — переспросил я.

Служанка кивнула и протянула мне письмо. Дрожащими руками я принял клочок бумаги, развернул. Я боялся. Боялся, как мальчишка. Чувствовал — будет хуже. Хотя казалось, хуже уже некуда.