Мне не понравились эти слова. Они врезались в сердце, оставили неприятный осадок. Но я был слишком молод, чтобы их осознать. Мы слишком поздно понимаем, что родители были правы. Зачастую — когда сказать об этом уже некому.

Фронт оказался для меня испытанием. Я увидел ту изнанку жизни, какой не видел даже в Академии: смерть, боль, отчаяние — все то, о чем отец когда-то молчал. Все то, что оказалось куда страшнее учебных полигонов, где нас оберегали наставники. Теперь я был тем, кто должен оберегать других.

Драконов было мало. Но именно мы могли отражать самые страшные атаки, именно мы сводили количество жертв к минимуму. На мои плечи легла огромная ответственность — раньше я даже представить не мог, что смогу потянуть такую ношу.

После первого срока службы я вернулся домой. Но это был уже не я.

— Ты стал каким-то очень молчаливым, Данияр. Неужели тебе не весело? Тебе не нравится? — спросила Милана на балу в честь моего возвращения. — Я ведь старалась…

— Мне нравится. Спасибо, — ответил я, стараясь выдавить из себя хотя бы подобие счастья. Получалось плохо.

Я и раньше не особо любил громкие гулянки, но когда-то старался участвовать в них ради Миланы. Теперь же балы стали для меня пыткой. Вся эта болтовня казалась фальшивой, резкие звуки заставляли меня вздрагивать и искать взглядом выход, а бесконечные вопросы рвали на куски и без того хрупкое спокойствие.

Я пытался говорить с Миланой, но она словно не слышала меня. Она твердила о высшем свете и о том, что скоро станет беременна и «выпадет» из него. В конце концов, убеждала она, она старается ради будущего нашего ребенка, его положения в обществе…

Нашего ребенка… Я так мечтал о нем. Но он не появлялся. У нас не получалось.

Единственным утешением для меня дома стал отец. Мы ездили на рыбалку, стреляли из лука по мишеням и просто разговаривали обо всем — в том числе и о фронте.

Озеро в тот день было спокойным. Туман только начинал подниматься над водой, и поплавок едва заметно подрагивал в неподвижной глади. Мы сидели рядом, молчали, и это молчание не давило — оно лечило. Я смотрел, как отец неторопливо насаживает наживку, и впервые за долгое время чувствовал, что могу дышать полной грудью.

— Ты бледный. Плохо спишь? — спросил он, не глядя на меня.

— Кошмары снятся, — честно ответил я.

— Фронт ломает людей, Дан, — вздохнул отец.

Я тогда ничего не сказал, просто кивнул. Он не только ломает — он забирает их навсегда. Только их лица, их голоса навсегда остаются в памяти… и в кошмарах.

— Я подписал контракт на второй срок, — сказал я, пока отец спокойно наматывал удилище. Я посмотрел на него: он застыл, а после тяжело выдохнул.

— Дан, ты ведь… — начал он, но осекся, собираясь с мыслями. — Здесь много чем можно заработать. Если хоть немного экономить…

— Дело не в этом, — вздохнул я, следя за своим поплавком, который по-прежнему неподвижно замер в темной воде. — Мне здесь… Я не могу себя здесь найти. Снятся кошмары. Я мешаю Милане спать. И… ребенок… Если бы она забеременела, я бы остался. Но сейчас начнется бальный сезон, все эти встречи. Я хочу уехать. Там ребята, им сложно. Там я нужен.

— Вы с Миланой проверялись у лекаря? — спросил отец.

— Да, — честно ответил я. — Мы здоровы. Лекарь сказал, такое бывает. Просто… иногда нужно больше времени.

— Ты говорил Милане, что тебе не нравятся балы?

Я промолчал. Потом все же выдавил:

— Да.

В этот момент клюнуло. Поплавок резко ушел под воду, я рванул удочку, но рыба сорвалась — только серебряный всплеск в тумане. Я выругался сквозь зубы и снова забросил леску.

Отец долго смотрел на воду, потом заговорил.

— Дан, я не хочу лезть в твои дела. Но все это мне не нравится. То, что ты снова рискуешь жизнью. То… что я вижу в твоих глазах… боль.

Я посмотрел на отца. В его глазах тоже была боль. Он смотрел на меня как на мальчика. И, наверное, я всегда буду для него тем неопытным пацаном.

— Милана забеременеет, и мы закроем все эти бальные вечера. А я… я больше не поеду на фронт. Как ты. Посвящу все время ребенку.

— Но как она забеременеет, если ты большую часть года проводишь на фронте? — отец покачал головой. — Неужели Милана не говорит тебе о том, что скучает?

— Она занята своими делами, ей некогда скучать. Она должна поддерживать наш авторитет ради будущего нашего ребенка.

— Знаешь, устраивать пляски необязательно для авторитета, — тихо сказал отец. — Достаточно того, что ты герой, Дан. Ты спасаешь людей.

Отец замолчал. Я — тоже. Несмотря на тишину, я чувстовал неодобрение в каждом его движении: в том, как он поправил снасть, как хмурил брови, как не смотрел на меня.

— Но ведь у вас с мамой тоже так было? — спросил я. — Мама тоже много занималась балами? А ты был на фронте?

Отец хмыкнул:

— Нет, Дан. У нас с твоей мамой было не так.

— А как?

— Твоя мама… знаешь, она была как ты.

— Как я? — я улыбнулся впервые за этот день. — То есть я больше похож на маму?

Отец покачал головой: