— Он собирался мне об этом сказать? — я спрашиваю всё, чтобы дальше меня не грызла совесть за всё, что я сделаю. Мне просто нужно убедиться, что Кафаров в очередной раз повёл себя как ублюдок.

— Не было подходящего момента.

Я почти хлопаю в ладоши.

— Как жаль. Видимо, развод — это мелочь. Не заслуживает отдельного разговора.

— Ярина, — его голос становится твёрже, — не нужно сейчас эмоций.

— Эмоций? — я улыбаюсь.

Маринка тихо ругается сквозь зубы. Я делаю шаг в сторону, чтобы уйти с тротуара.

— Передай своему начальнику, — медленно произношу я, — что я требую личной встречи. Желательно, чтобы там сразу был юрист и нотариус.

— Ярина, не начинай.

— Поздно. Я уже начала.

Меня буквально колотит. Пальцы белеют на корпусе телефона. Ненавижу. Ненавижу их всех. Их «временные меры». Их «юридические преимущества». Их право решать за меня.

— Он не согласится на личную встречу, — сухо отвечает Алексей. — Ему сейчас не до твоих истерик.

Я растягиваю губы в нервной улыбке.

— Хорошо, — почти ласково произношу я. — Тогда передай, что мне названивает одна журналистка и предлагает очень хорошую сумму за откровенное интервью.

Я слышу, как Маринка рядом перестаёт дышать.

— Ярина, не смей, — предупреждает Алексей.

— Если Кафаров в течение трёх дней ничего не решит по поводу нашей встречи, — продолжаю я, — то я с удовольствием соглашусь встретиться с этой милой женщиной.

Я делаю паузу. Чтобы до Алексея дошло, что я говорю серьёзно. А после добавляю:

— Ах и да. Я буду на эмоциях.

В трубке становится очень тихо.

— Ты понимаешь, что это шантаж? — наконец произносит он.

— Нет, Алексей. Это переговоры.

Глава 7.

Рука почти на автомате тянется к животу — привычный жест, который я ловлю уже на уровне мышечной памяти. Прикрыть. Спрятать. Как будто ладонь действительно может стать бронёй.

Но я одёргиваю себя в последнюю секунду. Потому что, если сейчас моя рука ляжет туда, где он может это увидеть — я сама отдам этому мужчине в руки рычаг давления.

Страх всё равно поднимается по позвоночнику липкими щупальцами. И впервые за весь этот вечер я понимаю одну вещь: я боюсь не за себя. А за малыша.

Потому что всё, что могут сделать со мной, автоматически угрожает ему. Любая боль, любой удар, любой стресс, любое падение — и я даже не знаю, как это отразится.

«Малыш…» — думаю я и сама удивляюсь, насколько эта мысль звучит во мне громко.

Малыш, ты даже не представляешь, на что я ради тебя готова.

Я мысленно уговариваю его успокоиться, хотя понятия не имею, слышит ли он меня вообще. Я не знаю, как это работает. Но мне так легче.

Мужчина тем временем делает шаг ко мне. И его шаги раздаются по амбару гулко.

Если честно, мне стрёмно до чёртиков. Так что хочется пятиться назад, пока не упрусь в стену, и вжаться в неё, как в спасательный круг.

Но я стою. Не потому, что смелая. Потому что понимаю: стоит показать слабость — и всё. Я проиграю. А этого я не могу себе позволить.

— Я предполагаю, что вы знаете, кто я такая, — произношу я, заставляя голос звучать ровно. — Иначе не стали бы рисковать, похищая жену самого опасного человека в городе.

Да, я козыряю Маратом.

Да, я прекрасно понимаю, насколько это жалко и одновременно полезно.

Но, блин, должен же быть хоть какой-то плюс оттого, что я всё ещё его жена. Хоть и против своей воли.

— Смело, — говорит он с лёгкой усмешкой, и от этой усмешки у меня по коже пробегают мурашки. — Для той, кто собирается стать врагом собственного мужа через несколько дней.

Мужчина останавливается на расстоянии, с которого мне видно его лицо лучше. И вот тут тревога внутри не просто шевелится — она подпрыгивает, как током ударенная.

Потому что мне знаком этот голос. Я знаю его. Где-то слышала. Очень много раз.

— Простите? — выдыхаю я, и даже сама слышу, как в голосе появляется слишком много напряжения.

Он делает шаг ещё ближе, и теперь я вижу детали, которые раньше не замечала.

Дорогие часы. Пальто сидит идеально, не из масс-маркета, и даже в этом полумраке видно, что ткань тяжёлая. Манера держаться — не как у громил, которые меня привезли.

Это человек, который привык отдавать приказы так, что их выполняют без вопросов.

И чем ближе он подходит, тем сильнее во мне шевелится это мерзкое чувство узнавания.

Вот только есть одна проблема.

За всё время, проведённое рядом с Маратом, я познакомилась с таким количеством людей, что лица смешались в одну длинную, усталую вереницу одинаковых улыбок и одинаковых рукопожатий. Политики. Бизнесмены. Их жёны. Их помощники. Их охрана. Их «советники». Я их всех видела, слышала, даже разговаривала — и ни один не остался в памяти как отдельный человек.

— Вы меня не узнали, — говорит мужчина почти ласково. И от этого «ласково» мне хочется ударить его чем-нибудь тяжёлым. Потому что оно звучит как издевательство.

Я молчу. Пытаюсь не выдать себя. Пытаюсь не сделать ещё одну глупость — например, снова схватиться за живот.