— А я и не смеюсь, — я наклоняюсь ближе к стеклу. — Ты всучил мне липовое свидетельство о разводе. Ты оставил меня в дураках. Ты сделал так, что я юридически всё ещё твоя жена, хотя думала, что свободна. И теперь ты просишь меня отменить интервью, которое — между прочим — единственное, что заставило тебя со мной встретиться?

Марат молчит. Его челюсть напряжена.

— Ты сама не понимаешь, во что лезешь, — глухо произносит он.

— О, это уже было, — отмахиваюсь я. — Вчера один человек тоже сказал, что я не понимаю. Кстати, он тоже предлагал мне деньги. Много.

Вот тут в глазах Марата вспыхивает опасный огонёк. Теперь у меня нет никаких сомнений, что он не знал.

— Кто?

Я смотрю на него. Внутри всё кричит о том, что возможно нужно Марату всё рассказать. Он даст людей, защитит. Вот только я снова буду полностью зависеть от него. А быть в долгу у Кафарова я больше не хочу.

А информация — это единственное, что у меня сейчас есть. Единственный козырь.

— Неважно, — пожимаю плечами. — Важно то, что я ему отказала.

Марат смотрит на меня так, будто пытается понять, где правда.

— И почему? — тихо спрашивает он.

— Потому что я не игрушка, — отвечаю я. — Ни для тебя. Ни для него. Я хочу развод. Настоящий. Официальный. Без твоих «временных мер» и «юридических преимуществ». И пока я его не получу, интервью остаётся в силе.

Марат медленно выпрямляется. Откидывается на спинку стула. И вдруг… улыбается.

— Ты изменилась, — произносит он.

Я не ожидала этого. Совсем.

— Ты уже говорил.

— Нет, — он качает головой. — В прошлый раз я сказал, что ты выглядишь иначе. Сейчас я говорю: ты изменилась.

Кафаров смотрит на меня долго. Внимательно.

— Раньше ты бы согласилась. На деньги. На сделку. На всё что угодно, лишь бы сделать мне больно.

Я молчу. Потому что он прав.

— А теперь… — он чуть наклоняет голову, — теперь ты отказываешься. Почему?

Я смотрю на него через стекло. И впервые за долгое время не знаю, что ответить.

Потому что я не могу сказать правду. Не могу сказать, что отказываюсь не из гордости. Не из мести. А потому что теперь я отвечаю не только за себя.

— Просто поняла, что есть вещи дороже денег, — тихо отвечаю я.

Марат молчит. И в его глазах появляется что-то напоминающее мужчину, которого я полюбила.

Но я тут же дёргаю головой. Выкидываю из неё все глупые мысли.

— Как скажешь, — произносит он спокойно. — Но интервью ты всё равно отменишь.

Я усмехаюсь.

— И что ты сделаешь? Запретишь?

— Нет, — он качает головой. — Ты сама отменишь.

Подаюсь вперёд, растягиваю губы в улыбке.

— Кафаров, если ты решил, что я не согласилась на деньги какого-то непонятного мужика из-за того, что испытываю к тебе хоть какие-то чувства… то ты ошибаешься.

Его лицо не меняется. Но я вижу, как напрягаются скулы. Как пальцы, лежащие на трубке, сжимаются сильнее.

Я облизываю пересохшие губы и продолжаю:

— Я обрисую ситуацию чётче. Я не хочу ввязываться в эти игры. Но если он останется единственным способом освободиться от тебя… я сделаю это бесплатно. Даже денег не возьму.

Марат молчит. Но его глаза… они темнеют. Прямо на моих глазах. Из спокойных, холодных, просчитывающих — они превращаются в чёрные, тяжёлые, опасные.

— Считай это высшей степенью моей любви к тебе, — говорю я почти ласково. — Сделаю больно безвозмездно.

Воцаряется тишина. Она длится несколько секунд.

Я смотрю на Кафарова, не отводя взгляда. Внутри всё дрожит, но я не позволяю себе даже моргнуть.

Его челюсть сжимается так, что, мне кажется — сейчас треснет стекло. Зрачки расширяются. Дыхание становится глубже. Он смотрит на меня так, будто хочет прожечь эту проклятую преграду между нами и добраться до меня. Вцепиться. Заставить замолчать.

Я выдерживаю. Смотрю прямо в эти потемневшие глаза. Не отступаю. Не отвожу взгляд.

И вдруг он резко бросает трубку на рычаг. Металлический звук разносится по комнате, заставляя меня вздрогнуть.

Марат встаёт. Стул с грохотом отлетает назад.

— Да заебало всё! — рычит он.

Его голос отражается от бетонных стен, и я вжимаюсь в спинку стула, хотя стекло между нами. Он разворачивается и широкими, рваными шагами идёт к двери.

Дверь с той стороны с грохотом распахивается. Он выходит. И захлопывает её за собой так, что стекло передо мной мелко дребезжит.

Я сижу. Не двигаюсь. Смотрю на пустое место напротив, где только что был он.

Сердце колотится где-то в горле. Дыхание сбито. Пальцы дрожат, и я даже не пытаюсь это остановить.

Господи…

Я медленно вешаю трубку на рычаг. Рука слушается плохо, движения какие-то деревянные. Встаю со стула. Ноги подкашиваются, но я держусь. Хватаю сумку, прижимаю к груди.

Иду к двери. В голове всё ещё гулко стучит его рык. «Да заебало всё!» Сколько ярости в этих словах. Сколько… чего-то, что я не видела в нём очень давно.