Мелкий гравий хрустит под подошвами, поднимая легкую пыль, пока я приближаюсь к ступенькам крыльца. Она там, внутри; любовь всей моей жизни ждет меня. Она всегда ждала меня, так же, как и я ждал ее.

Остановившись перед самыми ступеньками, я внимательно осматриваю фасад дома на наличие камер. Облегченный вздох срывается с моих потрескавшихся губ, когда я не замечаю никаких признаков системы безопасности. Моей любви и правда стоило бы лучше защищать свой дом, но ничего страшного — скоро у нее буду я, чтобы защищать ее. Мой собственный маленький реквизит для фильмов.

Бесшумно поднимаясь по ступенькам, я замечаю приглушенное оранжевое свечение, льющееся из окна слева от двери; тяжелые портьеры раздвинуты, но тонкий белый тюль скрывает часть комнаты от посторонних глаз. Глянув на часы, я отмечаю, что уже довольно поздно — ну, или рано для некоторых, полагаю. Моя дорогая Айрис уже должна спать.

Пройдя дальше на крыльцо и используя темные тени как прикрытие, я крадусь вдоль стены, пока не добираюсь до места, где могу высунуть голову и заглянуть в окно. Камин горит, но не ярко; угли тускло тлеют, и я не вижу Айрис ни за столом, ни на диване. Придется рискнуть своим укрытием, чтобы лучше рассмотреть комнату.

Продвинувшись дальше влево и оказавшись ровно посередине окна, я чуть приподнимаю кепку и прижимаюсь лицом к холодному стеклу. Мои глаза мгновенно находят мою маленькую любовь, укутанную... в чьих-то объятиях. В объятиях, которые, блядь, принадлежат не мне.

Этого не может быть. Нет, нет, нет. Айрис должна быть, блядь, моей! Я выбрал ее! Да кем она себя возомнила? Как она смеет так меня предавать? Я думал, она другая. Цельная и чистая, а не какая-то отчаявшаяся шлюха.

Она точно такая же, как моя мать. Точно такая же, как моя мать. Использованная, потасканная, дрянная шлюха. Шлюха, от которой мне теперь нужно избавиться.

Оторвав лицо от стекла, я вцепляюсь в корни своих сальных волос под кепкой, а затем с силой провожу руками по обветренному лицу. Разочарование и ярость жгут мои вены, как раскаленная лава, выжигая меня изнутри. Мои пальцы останавливаются на губах, и я использую свои почерневшие ногти, чтобы содрать желтые корочки, пока гной, похожий на заварной крем, вперемешку с кровью не брызгает из язв, оставляя кислый привкус на моем языке, который я тут же слизываю.

Айрис будет моей, и я не побрезгую применить силу, чтобы получить желаемое. Я задушу ее, как ту кошку миссис Фишер, пока буду жестко трахать ее.

Отойдя от окна, я сбегаю по ступенькам, бегу к своей машине, сажусь за руль и завожу двигатель. Мне нужно сбросить это жгучее напряжение, эту электрическую ярость, что прошивает меня насквозь, и есть только один человек, который может мне в этом помочь. Моя дорогая мамочка.

После недолгой поездки я подъезжаю к своему небольшому домику, затерянному глубоко в лесу; медленная река течет чуть левее хижины. Дерево постарело и выцвело, но дом все еще стоит, и этого вполне достаточно для меня и моих нужд.

Выйдя из машины, я быстро направляюсь к входной двери. Ночные звуки — стрекотание сверчков и шелест плакучих ветвей на ветру — окружают меня, но мгновенно обрываются, как только я вхожу внутрь. Мои чувства тут же атакует до боли знакомый запах — дрожжевой, кислый, сырой и мрачный. Запах, который с годами стал моим самым любимым.

Вдыхая этот аромат разложения, я включаю небольшую лампу, стоящую на крошечной кухонной стойке. Потрепанная лампочка моргает, прежде чем загореться ровным светом, освещая устаревшую кухню. Стены пропитались никотином за годы курения — моего и матери; по густому слою смолы тянутся жирные дорожки от готовки бекона на плите. Коричневые шкафчики, ржавая раковина и простой кремовый холодильник — вот и вся кухня; в центре стоит небольшой деревянный стол с одиноким стулом.

Может, я и постарел, но эта хижина — нет. Все осталось точно таким же, как в моем детстве; капсула времени, запертая в этих прокуренных стенах.

Миновав кухню и такую же крошечную гостиную, я подхожу к двери, ведущей в подвал, который мой отец построил перед тем, как свалить. Он проводил здесь все свое время: ковырялся в какой-нибудь развалюхе, глушил дерьмовое пиво и смотрел порнуху, сжимая в руке свой крошечный член. Я часто заставал его здесь, сидящим в темноте; единственным источником света был пузатый телевизор, стоящий на верстаке рядом с горами различных порнокассет. Он надрачивал свой хуй до мозолей, и я делал то же самое, сидя на ступеньках, пока высокие стоны женщин эхом отскакивали от стен подвала.

Будучи любопытным пацаном, я часто пробирался сюда, когда отец уходил на работу или в бар (вероятно, чтобы пристроить свой член), и рылся в кассетах, проверяя каждую, чтобы найти свою любимую. Большинство из них были одинаковыми — скучный ванильный секс. Женщина фальшиво стонет от удовольствия, а мужик спускает ей прямо на лицо. То же самое дерьмо, только с другим названием.