А мне хотелось чего-то большего. Чего-то мрачного, жесткого, чего-то по-настоящему больного. Я начал подозревать, что со мной что-то не так, когда стал убивать грызунов; эта одержимость смертью и сексом, болью и пытками. Я не знал никого похожего на себя — тощего пацана, который однажды засунул свой жалкий хуй в мертвую кошку. Думаю, обычные люди таким не занимаются.

Скрипнув дверью подвала, я вижу перед собой уходящие вниз темные ступени; они зовут меня, и запах гниющей плоти и разложения мгновенно поднимается навстречу, смешиваясь с и без того затхлым, кислым запахом хижины. Я делаю глубокий вдох; жгучий гнев от вида моей маленькой любви в чужих объятиях никуда не делся. Образ того, как она лежит там, выжжен на моей сетчатке, пробуждая в сознании воспоминания о матери, подливая масла в и без того пылающий огонь.

«Убирайся отсюда нахуй, Джеймс!»«Ты должна быть моей мамочкой, а не чьей-то еще!»«Я каждый день молю Бога, чтобы я не была твоей матерью».«Ты. Моя. Мамочка». Я до сих пор слышу ее плаксивый, жалкий голос, звенящий в ушах, когда она вышвырнула меня из спальни после того, как я застал какого-то мужика, сосущего ее обвисшие сиськи. Та ярость, которую я испытал, увидев Айрис с другим мужчиной — это та же самая ярость, что я чувствовал к своей матери и тому мужику. Она принадлежала мне, точно так же, как и Айрис принадлежит мне.

Мои ноги тяжело ступают по бетонному полу подвала; запах становится еще резче, когда я щелкаю выключателем небольшого светильника под потолком. Он мигает несколько секунд, прежде чем загореться, создавая резкий контраст с окружающей меня темнотой.

Кровать с железным каркасом все так же стоит в центре комнаты, и мой взгляд перебегает на камеру, балансирующую на нескольких коробках после съемок видео для Айрис. Очевидно, она не оценила мой жест, иначе с чего бы ей так со мной поступать? Проявлять ко мне такое неуважение... неужели она не понимает, как сильно я ее люблю? Как сильно она мне нужна? Мы могли бы быть счастливы вместе. У нее была бы идеальная жизнь здесь, со мной, но теперь она все испортила!

Гнев снова затапливает мое тело, когда я широким шагом подхожу к морозильному ларю в углу подвала. Откинув тяжелую крышку, я расталкиваю куски расфасованного мяса, пока не нахожу то, что ищу: моя рука смыкается на завязках замороженного черного мусорного пакета. Выдернув его, я с силой захлопываю крышку и с тяжелым стуком бросаю пакет на старый отцовский верстак.

Возбуждение смешивается с яростью, бурлящей в моих венах, когда я разрываю пакет и сталкиваюсь лицом к лицу с отрубленной головой моей матери; страдание навечно застыло на ее лице. Кусочки льда усеивают ее посиневшую кожу; некогда красные вены теперь просвечивают сквозь полупрозрачную кожу ледяными белыми нитями.

Вытащив голову из пакета, я устанавливаю ее ровно, затем нахожу паяльную лампу и подношу к верстаку. Щелкнув переключателем, я кладу пальцы на курок, а другой рукой намертво вцепляюсь в заледеневшие волосы матери, стараясь не отломить хрупкие каштановые пряди.

Я нажимаю на курок, и паяльная лампа мгновенно оживает, изрыгая яркое синее пламя; жар обжигает мне лицо, когда я опускаю горелку к голове матери, направляя огонь прямо на ее застывший, приоткрытый рот. Плоть начинает быстро оттаивать, ее тонкие губы становятся более податливыми, словно мягкие слизняки. Я удерживаю пламя на ее губах и языке еще пару секунд, прежде чем отпустить курок и перекрыть синий огонь.

Идеально. Она идеальна.

Отложив паяльную лампу, я беру голову матери в руки и несу ее к убогому, протертому до дыр креслу с откидной спинкой, которое когда-то принадлежало моему отцу. Я усаживаюсь на сиденье, и старые пружины скрипят под моим весом. Устроившись поудобнее, я кладу ее себе на колено и вставляю кассету в маленький телевизор. Жужжание механизма заполняет комнату, затем экран оживает, и из хриплых динамиков раздаются высокие стоны молодой женщины, которую трахают трое мускулистых парней.

Эротические звуки заполняют мой разум, перенося меня в мое особенное место; одной рукой я расстегиваю ремень, затем справляюсь с пуговицей и молнией и вытаскиваю свой полувставший член. Ощупывая и оттягивая дряблую кожу вверх-вниз, я чувствую, как он твердеет в моей ладони. Грязные звуки женщины на видео и влага моего подтекающего, кисло пахнущего члена создают эйфорическую симфонию, вводя мой разум в транс.

Я крепко сжимаю свой короткий хуй, одновременно запрокидывая оттаявшую голову матери на колене и глядя в ее тупое, безжизненное лицо.

— Ты ведь любишь меня, да, мамочка?

Я знаю, что не получу ответа, потому что мертвецы не разговаривают, но все равно жду, представляя ее голос.

«Я никогда не любила тебя, Джеймс». От ее слов я надуваю покрытую струпьями нижнюю губу, а брови сходятся на переносице от гнева. Я мгновенно отпускаю член и бью мать по лицу; ее оттаявшая кожа колышется от удара.

— Ты лгунья. Я знаю, что ты меня любишь, и сейчас я покажу тебе, как сильно я люблю тебя, — цежу я сквозь желтые зубы.