Вернулась в конюшню, прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Дождь застучал сильнее, барабаня по крыше, где-то в углу капало в подставленное ведро — кап-кап-кап, будто метроном, отсчитывающий время в этом чужом мире.

— Ладно, — прошептала я, — ночую здесь.

Конюшня и правда была тёплой. Лошади дышали, от них шёл пар, сено пахло летом, хотя на дворе стоял промозглый апрель. Я прошла вглубь, уселась на охапку сена в углу, прижалась спиной к тёплой лошадиной морде, которая вдруг ткнулась мне в плечо.

— Ты чего такая любопытная? — я обернулась. Гнедая кобыла смотрела на меня большим влажным глазом, шевелила губами, явно ожидая угощения. — Нет у меня ничего, прости, подруга. Сама голодная.

Лошадь вздохнула, отвернулась, зашуршала сеном в своей кормушке. Я завидовала ей чёрной завистью — у неё был ужин, а у меня только урчащий живот и мокрое платье, которое противно липло к телу. Я принялась вспоминать, чем там, кроме сена, еще кормят лошадей? Вроде овощами какими-то и овсом. Овощи тут вряд ли завалялись, животные их сами с удовольствием стрескали, а вот овес, может быть, где-то здесь есть.

— Эй, подруга, ты не знаешь, где ваши хозяева хранят овес? — спросила я гнедую и погладила ее по морде.

Она помотала головой.

— Вот и я не знаю, — вздохнула я.

На удивление я неплохо видела в темноте. Раньше, до того, как меня избили, я ночью видела все, как кошка, а потом зрение село, не сильно, но ощутимо. Врач вообще говорил, что я могу ослепнуть, дескать, нерв какой-то поражен, но все обошлось малой кровью, только к ночи я становилась, как слепая курица.

Я побрела в ту сторону, где на стене висела разная конская амуниция. В одной из торб, на дне я нашла горсть овса. Он, конечно, был в пыли, может, даже лошадиных слюнях, но для меня и это было за радость. Я с этой горстью направилась к бочке с водой. На поверхности плавал ковшик. Подхватила его, попила воды, затем промыла, как могла, горсть овса и так его и оставила на дне ковшика с небольшим количеством воды. Надеюсь, он за ночь разбухнет и утром я смогу хоть что-то пожевать.

А теперь надо было как-то устраиваться на ночлег. Я огляделась, нашла старую мешковину, скинула пелерину и промокшее платье, развесила все на санях — авось к утру просохнет. Осталась в нижней сорочке и панталонах, накрылась шалью и закуталась в мешковину, зарылась в сено. Было прохладно, но терпимо. Гораздо лучше, чем под открытым небом.

Лошади фыркали, переступали копытами, иногда всхрапывали во сне. Где-то далеко залаяла собака, потом стихла. Дождь шумел по крыше, убаюкивал. Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Проснулась оттого, что кто-то тряс меня за плечо.

— Эй, барышня, вы чего тут разлеглися?

Я распахнула глаза. Надо мной стоял мальчишка лет десяти, а может двенадцати, вихрастый, чумазый, в огромных сапогах не по размеру и рваном армяке. В руках он держал фонарь, и свет бил мне прямо в лицо, заставляя щуриться. Рядом ржала недовольно какая-то лошадь.

— Ты кто? — спросила я хриплым со сна голосом.

— А ты кто? — парировал мальчишка. — Тут наши лошади, а ты тут лежишь. Ты воровка?

— Какая я тебе воровка, — я села, запахиваясь в мешковину. — Я путница. Заночевала от дождя. Ничего я у вас не украла, не бойся. И если бы решила украсть, то меня бы тут уже не было.

Мальчишка оглядел меня, прищурился, потом посветил фонарём по углам, проверяя, всё ли на месте. Убедился, что сёдла и сбруя висят там же, где и висели, и чуть расслабился.

— А чего в конюшне-то? — спросил он уже спокойнее. — Люди на сеновале ночуют, там теплее. Или в ночлежку ступай, тут недалече, — махнул он куда-то в сторону рукой.

— Я не местная, — сказала я, понимая, что от этого мальчишки сейчас зависит, выгонят меня или оставят. — Денег нет, документы потеряла. Переночевать только дай, а утром уйду.

Мальчишка глядел на меня с сомнением. Я смотрела на него и видела перед собой обычного дворового паренька, которого жизнь не баловала. Таких я в своём времени много видела — беспризорники, попрошайки, мелкие воришки. Этот пока не сломался, ещё работал, но судьба у него была уже предопределена.

— Я помощник конюха здешнего, Митька, — сказал он, наконец. — Помогаю за лошадьми ходить. Ежели кто узнает, что я тут посторонних прячу, — выпорют.

— А кто узнает? — я постаралась улыбнуться как можно безобиднее. — Я тихо посижу, никто и не заметит. А если хлебушка дашь, я тебе за это… — я задумалась, что могу предложить, — карты покажу. Интересные.

— Карты? — глаза Митьки загорелись. — Играть умеешь?

— Ещё как, — усмехнулась я. — Я такие фокусы знаю — закачаешься.

Митька с минуту боролся с собой. С одной стороны, страх перед поркой, с другой — мальчишеское любопытство и, видимо, страсть к новым впечатлениям. Азарт победил.

— Сиди тут, — шепнул он и исчез.

Я осталась ждать. Через десять минут он вернулся с куском черствого чёрного хлеба и кружкой тёплого отвара, отдававшего какими-то травами и ягодами.

— Держи, больше нет ничего, — сунул мне. — Ешь давай, а потом карты показывай. Только карт у меня нет.