Издалека послышалось ржание коня. По дороге ехала телега с сеном. Подождала, когда она приблизится, и оттолкнулась от стены, как делала это когда-то в детстве в бассейне. Если я оказалась здесь, в этом времени, значит, я для чего-то понадобилась Мирозданию, и оно не даст мне бездарно погибнуть или переломать ноги. Я, бултыхая ногами, приземлилась в повозку. По всем законам физики и не физики должна была что-нибудь сломать, но этого не случилось. Возница даже не почувствовал, что к нему кто-то плюхнулся в телегу, а продолжил свой дальнейший путь, наверно, был пьян.

Сняла со спины мешок, улеглась и положила его на грудь. Ехала и смотрела на серое мрачное Питерское небо. Сверху накрапывала мелкая морось. Я выжила пять лет тому назад, я выживу и в проклятом девятнадцатом веке. Потому что умирать я не собиралась. Ни тогда, ни сейчас, ни через сто лет.

Пы.сы. Ошибки в тексте допущены намеренно. Автор всё осуждает и ничего не рекомендует.

Глава 5 Конюшня

Постепенно я задремала, даже не задумываясь, куда меня везёт повозка. Да и какая разница, всё равно мне идти было некуда, а прятаться в подворотнях не особо хотелось, мало ли кого ещё там встречу. В наше-то время шататься по подворотням небезопасно, а уж в эти времена подавно. Из сна меня вырвала чья-то брань.

— Митрофашка, оглоед окоянный, ты чего сено опять бросил во дворе! Оно денег стоит, а ты его так кинул. Отсыреет, сгниет, господские лошади исдохнут! Я тогда тебя выпорю при всем честном народе. Приволоку на главную площадь, сыму портки с тебя и буду пороть на потеху всему честному народу. Пьянь такая, небось, опять к рюмке по дороге приложился! Пьянь! Забулдыга! Питух! — орал мужской голос, периодически срываясь на фальцет.

— Так, надо валить, — подумала я. — Что-то не хочется, чтобы меня какой-то Митрофашка проткнул вилами в бок, когда будет сено выгружать.

Где-то вдалеке послышалось невнятное оправдательное бормотание. Вероятнее всего, возница брел в мою сторону.

Я чуть сдвинулась в сторону и выглянула из телеги. С правой стороны от меня находилась конюшня. Перевалилась через край, пригнулась и рванула в помещение.

В конюшне пахло лошадьми, сеном и навозом — привычный запах для девятнадцатого века, меня он вообще не раздражал, мне нравилось, как пахнут лошади. Я забилась в дальний угол, за огромные сани, перевернутые вверх полозьями, и затаилась. Платье было мокрым от мороси. Вот надо же, как меня вырубило-то, даже гадкая погодка не помешала. Еще бы я не уснула — в последние несколько лет после нападения я вообще плохо спала, меня мучали не только боли, но и бессонница с кошмарами.

Снаружи продолжалась перебранка. Митрофашка, судя по голосу, мужик лет сорока, пьяный в стельку, мычал что-то невразумительное в свое оправдание, а начальственный голос — видимо, управляющий или приказчик — крыл его матом с таким смаком, что я заслушалась. Некоторые выражения я даже не сразу понимала, настолько они были старомодными, но смысл улавливала: Митрофашке сегодня крупно не повезло.

— …Я тя, сукина сына, на конюшне запру! — орал управляющий. — Взашей выгоню, без жалованья! Чтобы духу твоего здесь не было!

— Барин, барин, простите, — заныл Митрофашка. — Я больше не буду, ей-богу, не буду! Бес попутал!

— Бес! У меня все бесом отговариваются! Уже и бес устал от вашего безобразия! А ну пошел вон с глаз моих, чтобы к вечеру и духу твоего не было!

Я прижалась к саням сильнее. Шаги приближались. Митрофашка, судя по звукам, побрел куда-то в сторону конюшни. Я замерла, стараясь даже не дышать. Если он сейчас зайдет сюда, увидит меня — и что тогда? Баба в чужой конюшне, в рваном платье, без документов… Сдаст управляющему, а тот в полицию — и всё, конец моей вольной жизни в девятнадцатом веке, не успевшей начаться. Хотя, с другой стороны, вот нужна бы я им была, чтобы из-за меня полицию вызывать, выгонят за ворота взашей, как бродяжку, и делов-то.

Но Митрофашка, видимо, был слишком пьян, чтобы заходить в конюшню. Он протопал мимо, бормоча под нос ругательства, и через минуту все стихло.

Я выдохнула. Сидеть в санях до утра? А дальше? Нужно было выбираться, искать ночлег, еду, хоть какую-то работу. Я огляделась. Конюшня была большой, добротной — видно, что хозяин не бедный. Лошади стояли в стойлах, сытые, ухоженные, некоторые косились на меня с подозрением. Одна, гнедая, даже фыркнула, словно спрашивая: «Ты кто такая и что тут делаешь?»

— Тихо, тихо, девочка, — прошептала я, хотя в лошадях разбиралась плохо. В моей прошлой жизни они встречались разве что на картинках да в парках для фотосессий.

Я выбралась из саней, отряхнула платье от сена и прислушалась. Снаружи тихо. Управляющий ушел, Митрофашка уполз, остальные работники, видимо, ужинали или еще где-то прятались от начальственных глаз. Я крадучись двинулась к выходу, высунула нос — двор пуст. Телега с сеном так и стояла брошенная, лошадь терпеливо жевала овес из торбы. На дворе сгущались сумерки. Дождь постепенно усиливался.

— Ну и куда я попрусь на ночь глядя? Здесь сухо, относительно тепло, и ночью сюда явно никто не заглянет. Есть правда хочется.

Я с сожалением вспомнила оставленное молоко в той проклятой комнате. Эх, сейчас бы хлебушка да молочка. В животе утробно заурчало, а рот непроизвольно наполнился слюной.