— Я нашел у дедушки на чердаке один загадочный предмет. Вы можете рассказать мне его историю. Я в интернете прочитал, что это камень из карельских петроглифов, — мужчина переминался с ноги на ногу. — Я хорошо заплачу. У меня есть деньги.

Он вытащил пятитысячную купюру и покрутил перед моим носом. Только это привело меня в чувство, и я впустила его в комнату.

— Проходите, — посторонилась я. — Присаживайтесь за столик. Чаю?

— Я аллергик, ничего не пью в гостях.

— Как знаете, — пожала я плечами и взялась по привычке за колоду карт.

Мужчина вытащил из пакета булыжник и уложил его на стол. Я снова напряглась и пододвинула к себе трость поближе. Не хотелось бы получить по голове каменюкой.

— Да вы не бойтесь, — усмехнулся он. — Я не собираюсь причинять вам вреда.

Он положил деньги на блюдце.

— Мне кажется, что этот камень какой-то особенный. Понимаете, вокруг него периодически возникает какое-то странное свечение, а еще находящиеся рядом предметы начинают сами по себе передвигаться, — шепотом сказал он. — У меня даже запись этого есть на телефоне. Я не сумасшедший.

Я скосила глаза на деньги и не стала ничего ему отвечать, пододвинула к себе камень со странными какими-то детскими рисунками. Стала водить по нему пальцами, бормоча что-то себе под нос. Надо было делать видимость, что я его внимательно изучаю. Затем я встала, подошла к кофейному столику и взяла в руки старую прабабкину колоду карт. Вернулась назад и стала машинально раскладывать на камень карты.

В один миг перед глазами все поплыло, и я вырубилась.

Глава 3 Пробуждение

Очнулась от холода на полу собственной комнаты совершенно голая.

— Это что за фигня? — промычала я, тряся головой и одновременно прислушиваясь к собственному телу. Перед глазами все плыло и никак не хотело собираться в единую картинку.

Этот козел, наверно, ударил меня по голове своим булыжником и обокрал. Надо было его прогнать еще на том этапе, как он мне стал рассказывать, что вокруг камня летают предметы.

— А раздевать-то зачем? Может, деньги искал на теле? — предположила я.

Прислушалась к себе — нет, меня не били и не насиловали.

Глянула на свои пальцы — колец не было. Схватилась за уши — нет серег. Тут меня снова торкнуло, и я вытянула вперед руки и посмотрела на свои ровные пальцы. После переломов они были искривлены, некоторые плохо сгибались, а в каких-то пропала чувствительность. А тут пальчики ровненькие, один к одному. Я ими пошевелила — все прекрасно работало и никаких болевых ощущений.

— Как такое может быть?! — удивилась я.

Постепенно комната вокруг меня обрела четкость. Она вроде была моей, и одновременно нет. Вся та же допотопная мебель, но пропали яркие ковры, испарились карты со стола, появилась беленькая вышитая скатерть. Исчезли тяжелые бархатные шторы и мой кофейный столик с разными атрибутами.

— Что за чертовщина? — пробормотала я себе под нос.

За небольшой ширмой угадывалась кровать. В моей же комнате стоял советский диван и два кресла, и никакой кровати, а тем более ширмы.

— Это получается, что он меня обокрал, раздел, переставил мебель что ли? Чушь какая-то, бред какой-то, — помотала я головой, — Да и голова не болит.

Я стала ощупывать свою голову и с удивлением обнаружила, что на голове исчезли шрамы. Провела ладонью по лицу — там тоже не было шрама.

— И стер мне шрамы и исправил пальцы? Такого не может быть. Я, наверно, в коме, а это мой персональный глюк. Точно, однозначно. Но, блин, как же мне холодно. Я, наверно, на каталке замерзла.

Уселась по-турецки и стала рассматривать комнату, рассуждая вслух. Потом схватила себя за колено. С моей травмой сесть так я точно не смогла бы. Чашечка у меня была раздроблена, и нога почти не сгибалась.

— Нет, однозначно такого не может быть, — решила я, — Но мне холодно, и хоть это мой персональный глюк, но надо поискать хоть какую-то одежду, а то я застужусь к чертям собачьим.

Встала с пола и направилась к дубовому комоду. Глаз мой зацепился за стол, вернее за записку, которая на нем лежала. Взяла в руки пожелтевшую бумагу и попыталась вчитаться в строки. Ее явно писали пером, кое-где слова были размыты, вероятнее всего, кто-то рыдал, когда ее писал. Половину слов я не разобрала, но там что-то было про позор и что она такого не вынесет, но по-прежнему горячо любит и надеется на встречу в загробном мире. Я уперлась взглядом на подпись и дату — 12 апреля тысяча восемьсот восемьдесят четвертый год.

— Вот ведь вашу маму за ногу, — я плюхнулась на стул голой жопой.

Я хлопала глазами и всматривалась в письмо снова и снова.

— Не может быть такого. Я в коме. Однозначно в коме!