– Я буду летать, я буду летать, я буду сегодня летать, – я немелодично напевал песенку по дороге к аэродрому, когда меня неожиданно перехватил Божич.

Я сначала даже не узнал серба, настолько не ожидал его здесь встретить. Но это был точно он: стоял, блистал своей идеальной улыбкой и как-то подозрительно радостно на меня посматривал.

– Иван Андреевич, я по вашу душу, – стоило мне подойти, как подозрения сразу подтвердились.

– Что-то случилось?

– Вячеслав Матвеевич вызвал меня принять наши пулеметы и проследить, чтобы отгрузку не задерживали. Заодно сказал вас захватить, вот я и решил начать с хорошей компании, – он улыбнулся еще шире, чем раньше.

– Значит, не полетаю сегодня, – я грустно проводил взглядом стоящие на взлетной полосе «Мораны».

Жалко-то как.

Но через мгновение до меня дошло, что именно сказал Божич.

– Пулеметы? Нам все-таки дают пулеметы? – в груди начало разливаться приятное тепло.

Все-таки мы эти дни столько работали над стратегией, продумывали вылеты в том числе и с оружием, но... В глубине души жили опасения, что где-то что-то пойдет не так, и ничего никому не дадут. Тем более пулеметов, судя по разговорам, и для пехоты-то по штату не хватало, а тут еще мы... Но Ткачев молодец, смог-таки выбить.

Я попросил Божича немного подождать, добежал до Казакова с другими пилотами и попрощался. До них уже тоже добрались слухи о выделении нам оружия: разве что для 19-го и 20-го авиаотрядов его будут готовить уже в Риге.

– Главное, – напутствовал меня Казаков, – смотрите, чтобы вам пехотные пулеметы не подсунули. Они мало того, что сами весят в два раза больше, так еще и с водяным охлаждением – еще несколько фунтов сверху встанет.

– Понял.

– Если «Максима» дают, значит, точно пехотный, – добавил Дыбовский-младший. – Еще могут попытаться «Гочкис» всучить, но лучше тоже не брать. Во-первых, их немного, потом с запчастями придется мучиться, во-вторых, ненадежные, даже сами французы при возможности берут себе «Льюис» или «Виккерс».

Я поблагодарил за советы, вернулся к Божичу, и мы на нанятом им экипаже покатили на артиллерийский склад недалеко от Сапежинских казарм. По пути серб рассказал последние новости из Волковыска. Самой значимой оказалась та, где Орлов менял повязку на раненой ноге, а его со спущенными штанами застала прибывшая на аэродром инспекция.

– Они так ржали, – говорил и хохотал Божич, – что даже не стали писать свои обычные жалобы.

– А на что они обычно жалуются?

– Да на форму или что самолеты все клееные-переклееные, смотреть неприятно. А я бы тоже не отказался, чтобы у нас аэропланов побольше стало, чтобы можно было на новых каждый день взлетать.

– Мечта, – согласился я. – А на летных неделях, когда вы на соревнованиях летали, там же все по-другому было?

Мне захотелось поднять Божичу настроение, напомнив о былых временах, которые он чаще всего вспоминал с улыбкой, но... Кажется, попал куда-то не туда. Серб как-то разом помрачнел.

– Аэропланы тогда, конечно, были новые, вот только не всегда та новизна спасала, – он еле слышно скрипнул зубами. – Кажется, прошло всего ничего, а насколько сейчас стало проще летать. Насколько больше стали думать о том, чтобы пилоты возвращались. А тогда... Мы же не столько соревновались, сколько на самом деле рекламировали ту или иную мастерскую. Рухнул самолет, так – бывает, это же небо, чего вы хотели. У офицеров с этим еще попроще было. Вроде без принуждения, просто хороший тон: тебя обучили на «Фармане», ты на «Фармане» и летаешь. И неважно, что в этот момент именно они начали отставать от других аэропланов, именно у них пошла экономия на производстве, а крылья чуть ли ни складывались в полете.

– Вы сейчас про...

– Лев Макарович Мациевич, первая жертва русской авиации. Погиб 24 сентября 1910 года на Комендантском аэродроме в Петрограде. Порвалась расчалка, трос попал в винт, самолет качнуло... Возможно, у него еще был бы шанс что-то сделать, но тогда ведь даже ремней не было. Кабины нормальной не было, чтобы за что-то ухватиться! Лев просто вылетел со своего места и все. А у него был такой талант и столько идей! Вы, наверно, не знаете, а он пришел в авиацию из флота и за год до смерти как раз первым предлагал создавать специальные корабли для аэропланов. Столько всего не было сделано из-за какой-то глупости!

– Мне жаль, – я сказал, и неожиданно в памяти всплыли строчки. Не только Божич, вся Россия переживала ту трагедию.

Летун отпущен на свободу.

Качнув две лопасти свои,

Как чудище морское в воду,

Скользнул в воздушные струи.