— Логично, — с лёгким удивлением протянул Панкратов.

— Дальше — Владимир, раз уж начальство в него влюблено. — Синеус постучал ногтем по западному краю карты. — Погляди, на него. Это — торговый город, застроен под завязку. Под учебные поля клочка не выкроишь, разве что выкупать у бояр втридорога. А главная морока — тащить сюда людей со всех концов, — палец его пополз по карте к северу. — Ярославль с Костромой? Туда Волга тоже достаёт, суда пустить можно. Только забрались предки высоко, обжитой земли вокруг с гулькин нос, дорога длинная, и соседние княжества победнее. Прогонишь зелёного салагу через полстраны, кучу времени сожжёшь. Толку с того чуть.

Склонившись над картой, Синеус прошёлся взглядом по ниточкам дорог. Тысячу лет назад он водил людей по тропам, где дорога была лишь направлением, а реку переходили там, где не тонул конь. Здешний век приучил войну к камню под колёсами и к баржам с осадкой. Свыкался он с этим туго, зато считать выучился скоро.

— Стало быть, нужна точка, куда людей со всех сторон стянуть дёшево, — проговорил он, и палец сам собой вернулся в середину карты. — Где дорога и вода сходятся в одном месте. Тут большой тракт, — сказал он, проводя пальцем. — Москва, Владимир, Нижний. Муром близко к ней стоит.

— Близко, — подтвердил Кузьмич, — а под боком Ока, что выводит к Волге. Та пол Содружества кормит. Вода и дешевле тракта, и резвее. Сплавил полк из Ярославля по воде, выучил, на той же баржой развёз по домам — казне не накладно. А грунтовка сжирает вдвое: лошади, телеги, поломки, лишняя неделя в пути.

— Значит, Муром, — подвёл итог Синеус и наконец чиркнул спичкой, прикуривая. — Сходится с обеих сторон.

Панкратов крякнул, не пряча уважения.

— Быстро ты сообразил, барон…

— То не хитрая наука, — отмахнулся Пожарский. Просто шаг назад сделай и взгляни на всё полотно разом.

Панкратов откинулся на скамье, выдохнул, и по этому выдоху Синеус угадал, что разговор задел в старике давнее.

— Я об этом, барон, двадцать лет мечтаю, — выговорил ветеран, уставившись не на собеседника, а в стену поверх его плеча. — Ещё рязанским сержантом начал. Нагляделся. Зелёный мальчишка в первой же стычке лезет не туда, делает не то, а после его волокут за разгрузку, и где-то в деревне воет мать. Сгинул бы один, и то полбеды. Только он за собой троих потащит, рядом-то такие же телята. Лёг отряд, а наутро деревню, которую он стерёг, выпьют дочиста. И будет у врага пяток Стриг, да десяток Трухляков.

Он смолк, прихватив ус двумя пальцами.

— Потом князь произвёл меня в подполковники, дай ему бог здоровья, и завертелась жизнь на колёсах. Мотаюсь из княжества в княжество который месяц. Где казарме крышу перекрываю, где приезжего интенданта-ворюгу трясу за грудки, пока тот не выложит, куда уплыла казённая мука, а заодно гоняю новобранцев по новой выучке, раз уж приехал. Толк выходит, врать не стану. Только всё оно, барон, что воду решетом носить: тут наладил, а в соседнем уезде уже сыплется. Свести бы всё под одну крышу да закрепить накрепко — вот тогда из ворот выйдет не салага, которому штуцер оттягивает руки, а человек, что соображает, куда палить по Трухляку и куда отскакивать от Стриги.

Синеус не перебивал. Боль эту он знал не по трактатам — сам опускал в землю мальчишек, которых не успел доучить, и тех, кого на учениях щадил сверх меры. Память у него была цепкая и полна недобрых событий.

— Беда знакомая, — отозвался он не сразу. — И я хоронил по той же причине. Недоучил — только и всего.

— Это где ж ты хоронил, Твоё Благородие? — Панкратов прищурился, не то с любопытством, не то с подначкой. — По тебе не скажешь, чтобы ты кого хоронил, кроме как дворовой собаки в детстве.

— Случалось, — обронил Синеус и развивать тему не стал.

Он вернул разговор к делу, и тут старый служака насторожился по-настоящему. Спрашивал барон не «во сколько мне это станет» и не «когда будет готово», как допытывается всякий присланный сверху начальник. Его занимало другое: чем станут кормить новобранцев и не гниёт ли крупа по интендантским складам, не дойдя до котла; в какой амуниции людям спать под открытым небом и не лопается ли через месяц подошва на казённом сапоге. Допытывался он и про ротацию — сколько боец высидит на самой кромке Пограничья, прежде чем его сменят, и кто вообще считает, на каком месяце у патрульного начинают подрагивать руки от нескончаемого ожидания, что из тумана полезет мертвечина.

— А вот это ваше выгорание… — протянул он. — Тут вы в самый корень глядите. Я наверх сколько докладных извёл: передержишь человека на границе сверх срока, и он сломается. Один деревенеет, смотрит сквозь тебя и команд не слышит. А другой в одну прекрасную ночь руки на себя наложит, и поминай как звали. В Менчаково я по своим чуть всю обойму не выпустил, когда Кощей навёл на нас морок. По своим, барон. Перебили бы друг друга в темноте, ядрёна-вошь! А мне сверху одно: «Где я тебе людей на смену возьму, Кузьмич?»