— Ты рассказывала про этот пирог ещё в ризнице, — тихо ответила Ярослава. — Одно дело — слышать про него, другое — стоять и нюхать. Я ведь и запах её помню. Она пахла…

— Полевыми цветами, — договорила за неё тётка. — Летом вплетала их в волосы. Отец ворчал, что княгине не пристало бродить по лугам, как крестьянке. Она всё равно бродила.

Ярослава молчала. Я положил ладонь ей на поясницу, ничего не говоря, просто чтобы знала, что я рядом. Она не отстранилась.

Тимофей всё это время держался у окна, в стороне, и заговорил только теперь, ровным негромким голосом, в котором не было сестринского тепла, но не было и холода.

— Мы рады, что вы доехали. Одно дело разговор по магофону, и совсем другое — приехать в дом, и я понимаю, чего это стоило, — он смотрел на племянницу прямо, не пряча глаз. — Понимаю и почему ты могла вовсе не приехать. Если ты переступила порог только ради приличия, это всё равно больше, чем мы заслужили.

Вот это я уважал. Человек не лебезил, не каялся за прошлое, которого не выбирал, не размазывал вину по столу. Сказал как есть и умолк. По таким коротким фразам я читаю людей быстрее, чем по долгим речам.

— Я приехала не ради приличия, дядя, — сказала Ярослава.

И, помедлив, договорила:

— Я приехала, потому что у меня сын. И не хочу, чтобы он рос, как росла я, веря, что нет у него на свете никого, кроме него самого.

Она рубанула напрямик, как привыкла, и ранило это её, а не их: она наконец выпустила наружу то, что носила в себе десять лет. Евгения качнулась было к ней и остановилась, не зная, дозволено ли. Между ними лежал год осторожной близости через магофон, когда легче открыться голосу в трубке, чем человеку, до которого можно дотянуться рукой.

Я рассудил, что хватит стоять над пропастью, и сделал то, что умею: шагнул первым.

— Михаил Прохорович, — объявил я, приподняв свёрток, чтобы все разглядели сына. — Ваш племянник. И, к слову, самый горластый человек во Владимирском княжестве. Перекричать его пока не удавалось никому, мне в том числе.

Лёд тронулся. Евгения рассмеялась, протянула руки и глянула на племянницу, без слов спрашивая разрешения. Ярослава кивнула. Я передал сына тётке, и графиня приняла его привычно и бережно, как берут младенца руки, что уже держали чужое дитя.

— Тяжёлый, — одобрила она. — Крепкий. Лиза младенцем была точно такая же, Яся.

Михаил, разбуженный, не заплакал. Уставившись на чужое лицо ещё мутными со сна глазами, он вдруг ухватил Евгению за выбившийся из причёски локон, крепко, не желая отпускать. И тут Ярослава засмеялась, наконец по-настоящему, не сдерживаясь, и от этого смеха с неё осыпались остатки брони, в которой она приехала.

— Я так же делала, — сказала Засекина, глядя на сына. — Ты рассказывала. Цеплялась за твою косу.

— Цеплялась, — кивнула Евгения. — И не отпускала. Пришлось состричь прядь, иначе унесла бы с собой.

Тимофей подошёл ближе, вынул из шкафа за спиной что-то небольшое, деревянное, и поставил перед сестрой и племянницей. Это была лошадка, грубоватая, вырезанная неумелой рукой князя Засекина, с одной ногой чуть длиннее прочих, тёмная от времени.

Историю её Евгения выложила ещё год назад, в ризнице: как четырёхлетняя Ярослава сунула игрушку грустной тётке, чтобы та повеселела, и как та увезла её с собой.

— Мы решили: пусть теперь будет у Михаила, — сказал Тимофей. — Твоя игрушка — твоему сыну.

Я следил за её руками. Ярослава приняла лошадку, повертела, узнавая, и стиснула в том самом кулаке, что без дрожи держал клинок над поверженным узурпатором Шереметьевым. На этот раз рука дрогнула.

Я отступил на шаг. Не моя это была минута. Своё я отработал: привёз их под эту крышу, сломил первую неловкость. Дальше я просто поддерживал разговор, и смотрел, как жена получает то, чего не дало бы ей ни одно моё завоевание: кровь, память и людей, которые помнят её мать и её саму до того, как она сделалась Волчицей.

Осадок никуда не делся. Он сквозил и в том, как Ярослава обняла тётку не сразу, и в том, как осторожно, едва ли не на ощупь, Тимофей подбирал слова. Десять лет отчуждённости не стираются за год бесед по магофону и один обед. И всё же трещина, сквозь которую пробивается нечто живое, уже наметилась. Мой сын, вцепившийся в чужой локон намертво, и был этим ростком.

Позже, когда Михаил уснул в переносной люльке, а Евгения увела Ярославу к единственному уцелевшему портрету Елизаветы, Тимофей задержался со мной у окна. Какое-то время мы молчали. За стеклом лежал двор, в отдалении тянулись приземистые корпуса мануфактур, где Волконские всю жизнь ковали оружие.

— Вы её прикрывали от наёмников, — сказал я наконец. — Молча, зная, что спасибо она не скажет и даже не узнает. Год назад я услышал это от Евгении в ризнице, а после велел своим людям проверить. Всё сошлось до мелочей.

Тимофей коротко взглянул на меня, прикидывая, к чему я клоню.