В бальном зале набралось человек шестьдесят, все до единого в масках, белых, с золотой спиралью на лбу. Женщины щеголяли откровенными нарядами, выгодно подчёркивающими их красоту, мужчины придерживались строгих костюмов с янтарными запонками, ловившими огонь десятков свечей, что придавало обстановке флёр таинственного очарования. За расписной ширмой работал живой камерный оркестр, и струнная музыка стелилась под потолок, мешаясь с шёпотом, смехом, шорохом тканей. К запаху дорогих духов примешивалось что-то ещё, сладковатое и тяжёлое, похожее на дух увядающих в вазе цветов. Сразу аромат не бросался в нос, а проступал исподволь, пока привыкаешь к залу. Феликс отметил про себя, что тайное братство, способное держать живой оркестр за ширмой, вряд ли так уж изнывает под гнётом непонимающего мира.

Кантемир повёл его через толпу, роняя по сторонам короткие кивки, на которые отвечали такими же. Имён не называл никто. Маски стирали лица и оставляли одну роскошь, и в этой ровной безымянности крылось своё притяжение, которое Феликс ощутил уже к концу первой четверти часа.

В полночь музыка оборвалась, и гости, повинуясь общему течению, потянулись к лестнице вниз. Ферзен, поравнявшись со Строгановым, шепнул:

— Запомни: в Орден не вступают, в Орден приглашают. Я поручился за тебя, так что не подведи.

Подвальный зал встретил их голым камнем и факелами, чьё пламя горело ровным янтарём, на обычный огонь не похожим. В дальнем конце темнел алтарь из чёрного дерева, и в столешнице была вырезана глубокая спираль, тот же знак, что и на масках. К алтарю поднялась фигура в жёлтой маске, единственной во всём зале не белой, и заговорила.

Слова текли на незнакомом Феликсу языке, гладкие и тягучие, складывавшиеся в подобие напева. Новички, и он среди них, повторяли их за ведущим, спотыкаясь о чужие звуки. Смысл ускользал начисто. Звучание всё равно затягивало, обволакивало, будило что-то на самой кромке памяти.

— Через Врата Каркозы мы шагнём в вечность и в вечности возродимся, — произнёс наконец человек в жёлтой маске уже по-русски, и зал отозвался слитным гулом.

Феликс едва удержал усмешку. Со стороны затея смахивала на сходку состоятельных бездельников, заигравшихся в тайное братство, на клуб любителей старины, у которых хватало денег обставить забаву с размахом. Тайные братства во все века стоят на одном обещании: будто за этой дверью жизнь интереснее, чем за любой другой. За дверью, впрочем, обычно обнаруживается та же скука, только в дешёвых масках. Красиво, театрально, с привкусом запретного, ровно настолько, чтобы пощекотать нервы тому, кого давно пресытился.

После церемонии все поднялись наверх. Напряжение схлынуло само собой. Маски остались, зато голоса осмелели и охмелели, поскольку слуги уже разносили бокалы между танцующими, а смех собравшихся сделался развязнее. Кантемир пригубил бокал и качнул головой к боковой двери, из-за которой долетали звуки иного свойства.

— Самое занятное начинается после полуночи, — обронил он со снисхождением посвящённого к новичку. — Маски не снимаем, таково правило. Что происходит под этой крышей, под ней и остаётся.

Пояснений не требовалось. Человеку, которого уже ничем не удивить, можно продать что угодно, стоит назвать это запретным и взять вдвое. За той дверью с лиц не снимали разве что маски; в полумраке, под чужими личинами, гости сходились телами и не спрашивали имён, и это плотское действо считалось такой же частью обряда, как спираль, вырезанная в алтаре. Уклониться значило выказать недоверие, а недоверия здесь, как Феликс уже смутно догадывался, не прощали. Он шагнул за порог. Ничто не вяжет людей прочнее общего стыда. Что творилось за той дверью, наутро обходили молчанием, и донести на такое братство значило бы донести на самого себя: каждый под маской уносил с собой чужие тайны, оставляя там свою

Часом позже, выжатый и хмельной, юноша выбрался искать уборную и свернул не в тот коридор. Проход уводил не в гостевое крыло, а куда-то вглубь здания, и стены тут пошли голые, нежилые. У одной из дверей стоял человек без маски. Открытое лицо посреди здешнего маскарада само по себе резало глаз.

Охранник был крупный, плечистый, и кожа его в янтарном свете отдавала мраморной белизной. Глаза глядели мимо, в пустоту. Левая ладонь висела вдоль тела раскрытой, и на ней Феликс разглядел спираль, тонкую, золотисто-янтарную, не похожую ни на татуировку, ни на шрам, будто знак проступал из-под кожи изнутри. Когда юноша поравнялся с дверью, охранник повернул к нему голову. Движение вышло слишком плавным, слишком медленным, точно шейные позвонки складывались чуть иначе, чем у людей.

За дверью стояла тишина. Из щели тянуло тем же сладковатым, тяжёлым духом, что плавал в зале наверху, только здесь он сгустился, отяжелел. Вместе с запахом из-под двери сочился холод, и не сквозняк рассохшегося дома, а ровный стылый ток откуда-то изнутри. По нижней кромке дрожала тонкая полоса света, она пульсировала медленно, то разгораясь, то почти угасая, в ритме чужого неровного дыхания.