— Это было меньшее, что мы могли, — ответил он. — И самое большее, что нам позволяла клятва отцу.

— Я о другом, — сказал я. — То, что человек делает для своих, когда этого никто не видит, и есть род. Не герб и не торжественные клятвы, а вот это.

Тимофей посмотрел на меня уже без настороженности.

— Странно слышать это от победителя, — произнёс он негромко. — Так держатся за кровь те, кто однажды остался без неё.

Отвечать я не стал. О некоторых вещах я молчу даже с теми, кого начинаю уважать. Угадал он верно, и в общем молчании понимания нашлось больше, чем в любом тосте.

Тишину я нарушил сам, свернув туда, где чувствовал себя твёрже.

— Раз уж мы стоим без лишних ушей, скажу и о деле, — сказал я. — Вы оружейники, каких в Содружестве по пальцам сочтёшь. У меня на руках Сумеречная сталь и спрос на клинки и стволы из неё, который растёт быстрее, чем я успеваю его закрывать. Ковровские мастерские я уже забрал под себя, только один Ковров всю прорву не осилит.

Тимофей повернулся ко мне иначе. Родственника на минуту отодвинул оружейник, и в глазах зажёгся сухой интерес промышленника.

— Сумеречную сталь необученными руками не куют, — сказал он. — Норовистый металл, жжёт обычный инструмент и обычного кузнеца. Сколько мастеров у вас на ней уже сидит?

— Достаточно, чтобы выучить ваших, — ответил я. — Я даю сталь, образцы и допуски, вы даёте руки и клеймо, которому верят без лишней пробы.

Он помолчал, перекатывая в уме цифры, которых я пока не называл.

— Пришлите бумаги с объёмами, — обронил наконец. — Считать будем на трезвую голову.

Я кивнул. Делить счастье и делить барыш — разные ремёсла, и Тимофей, похоже, владел обоими.

Уезжали уже утром, переночевав в гостевой комнате. Евгения сунула Ярославе узелок с половиной пирога, завёрнутой в холстину, и Засекина, которая в жизни не приняла бы ничего похожего на подачку, на этот раз приняла. Лошадка осталась с нами для Михаила. На обратной дороге жена долго глядела в окно и молчала, а после, не оборачиваясь, сказала:

— Спасибо, что заставил поехать.

— Я не заставлял.

— Заставил. Молча, ты на это мастер, — она помолчала. — Думала, приеду и почувствую, что они мне чужие. А вышло…

Договаривать она не стала.

— Знаю, — сказал я.

И знал я это лучше, чем ей казалось.

Михаил спал у неё на руках, сжимая во сне деревянную лошадку, которую его мать когда-то подарила грустной тётке, чтобы развеселить. Машина катила к Угрюму, где меня снова ждали новые вызовы. А эти два часа в тульском особняке я не отдал бы ни за одно завоёванное княжество.

Глава 11

Карта Содружества распласталась по столу между ними, прижатая с одного края кружкой остывшего чая, с другого — кулаком Панкратова. Бумаг вокруг развелось столько, что Синеус давно бросил их считать: сметы, выписки из полковых ведомостей, чьи-то прошлогодние рапорты с обтрёпанными углами. За тонкой перегородкой доживала вечер казарма владимирских Стрельцов, и сквозь неё просачивались обрывки чужих разговоров, скрип коек, дребезг котелка. Синеус ловил этот шум краем уха и гонял в пальцах потертую монету, перекидывая её с костяшки на костяшку.

Дело выходило странное. По всем княжествам командиры встречали барона по-разному: кто настороженным молчанием, кто глухим саботажем, кто учтивым кивком, под которым ясно читалось «поглядим, надолго ли тебя хватит». Единый тренировочный центр оказался единственным делом, которое не вызвало ни у кого из них сопротивления. Ничто не сплачивало офицеров крепче, чем возможность горячо одобрить работу, делать которую предстояло не им. Польза от этого дела бросалась в глаза, возни оно сулило вдоволь, а тащить такое на горбу охотников не нашлось. Оттого оно и осело на столе у него с Кузьмичом — у двоих, кому не лень.

Синеус подтянул карту к себе, придавил угол остывшей кружкой и какое-то время молчал, водя пальцем по дорогам и синим жилам рек. Панкратов ждал, не подгоняя.

— Под Муромом, — обронил барон, припечатав ладонью точку на карте. — Если по уму, больше и негде.

Ефрем Кузьмич соглашаться не спешил:

— Быть может. Ты только объясни сперва, барон, чем плох Владимир. Стены стоят, гарнизон под рукой, Угрюм в трёх часах езды — начальство в умилении, — ветеран усмехнулся в седые усы.

— Меня это меньше всего интересует. Меня другое занимает. Учебный лагерь — это ведь не казарма с плацем. Это воронка. Со всех шести… семи — поправил себя Синеус, мысленно ругнувшись на бешеный темп экспансии брата, — княжеств в неё сыплется зелёный народ, наружу выходят люди, которые умеют не умирать в первом бою, и так круг за кругом, по нескольку раз в год. Значит, цена всему делу не в стенах и не в плацу, а в дороге. В том, как дёшево и быстро ты гоняешь людей туда и обратно. И ещё в одном, о чём наверху не думают вовсе: чтобы салага по пути не растряс ту малость, что в него успели вбить. Поставь лагерь не там, и половина выучки осыплется на трактах прежде, чем дойдёт до Пограничья.