— И человек один, — подтвердил Стремянников. — Аристарх Львович Чагин. Все пятеро к нему обратились. Или он к ним… Лучший адвокат, какого добывают за деньги, и денег своих он стоит сполна. Я Родиону Трофимовичу про него уже доложил, — кивок в сторону.

Коршунов, до сих пор молча подпиравший стену у окна, отлип от неё и шагнул ближе.

— Так точно. Я про этого Чагина, Прохор Игнатич, всё разузнал, — глава разведки раскрыл папку. — Имя себе он сделал на наследственных тяжбах. Выступал за дальнюю родню да за кредиторов против вдов и прямых наследников и по букве закона оставлял их без поместья, без крыши над головой. Берёт того клиента, кто больше отсыплет, гонорар вперёд, а верность в прейскурант не входит, — Коршунов хмыкнул. — Есть за ним история, какой другой стыдился бы, а этот носит её как орден: в споре о наследстве пошёл против собственной двоюродной тётки и пустил старуху по миру. Выиграл вчистую и спал спокойно.

— Что ещё?

— Из дворян обедневших. Дар то ли хилый, то ли вовсе пустой, оттого всю жизнь он точил единственное своё оружие — букву закона. А тех, кто магией давит, втихую презирает. Повадка холодная, учтивая, сыплет ровной правовой скороговоркой, но, говорят, по делу. Колода у него краплёная — закон, вывернутый наизнанку.

Я отложил иск, перевёл взгляд на Петра Павловича.

— Ваше мнение?

— Чагин рассчитывает не на выигрыш дел, Ваша Светлость, — произнёс он, подбирая слова с обычной осторожностью. — Громкий проигрыш ему пойдёт на пользу больше выигрыша. Он гонит дело к эскалации, чтобы вытащить нашу внутреннюю тяжбу в Переславскую палату под вывеской «Князь Платонов отбирает у подданных частную собственность». Иски потому и раскиданы по княжествам, чтобы со стороны чудилось стихийное возмущение всего дворянства, от Владимира до Костромы, а не сговор пятерых. И пятеро их, не восемнадцать, оттого что отбирал Чагин хирургически: взял те дворы, где комиссии и впрямь занизили, либо где занижение можно выставить спорным. Качество доказательств вместо числа жалобщиков.

Стремянников помедлил и прибавил то, что понравилось мне меньше всего.

— Беда в том, что по двум-трём искам комиссия и впрямь промахнулась, и в лоб тут не отбиться. Ставку определяет комиссия, а не рынок; раз она занизила — убыток налицо, и отмахнуться не получится. Вы сами строите правовую систему. Если первый же ваш закон на деле топчет частную собственность, система теряет смысл, а вас выставят лицемером.

Захотелось хорошенько стукнуть этого юркого Чагина, а пуще всего, узнать, кто за ним стоит.

Выборочную перепроверку межевания я завёл ещё после муромского дела, когда землемер за мзду занизил оценку в пользу барина и выдал крестьянам негодные отрезки. С тех пор Аудиторский приказ обходил пилотные деревни по очереди, проверяя каждую пятую комиссию, а на то, чтобы накрыть все восемнадцать разом, рук не хватало. До части хозяйств оценщики Артёма добрались бы лишь через неделю-другую. «Людей не хватает», — повторял он. Про мою проверку Чагин, вероятно, знал не хуже меня самого. Кто бы ни стоял за адвокатом, дрался он ровно так, как мне всегда претило драться.

— И это не всё, — Пётр Павлович пододвинул вторую стопку. — Тем же приёмом те же пятеро ударили ещё в одном месте. Чагин собрал коллективную челобитную против самого пилотного проекта и внёс её в Боярскую думу Угрюма.

Логично. Думы Ярославля, Костромы, Мурома мне не указ, их я пропущу мимо ушей. С угрюмской сложнее — здесь моя столица. Отменить указ дума не властна, зато может официально зафиксировать, что исполнение княжеского указа нарушает тот самый кодекс о собственности, который я и провозгласил.

Я поднялся, прошёлся вдоль окна, глядя на черепичные крыши Угрюма, тронутые закатом. Передо мной лежали две дороги, и обе сворачивали в яму. Продавить указ силой значило растоптать собственную судебную реформу, на которую я положил годы. Уступить и переписать пять оценок значило расписаться, что давление работает, и назавтра в суд выстроится очередь из таких же ходоков.

Вот только дорог было не две, да и просчитался Чагин крепче, чем сам полагал. Ударил он точно в зазор: поторопился вскочить, пока моя проверка не докатилась до его клиентов и не вскрыла всё сама, безо всякого иска. Эта самая спешка его и выдавала. Достойный противник дождался бы, чем обернётся аудит, а этот рвался аудиторов опередить. Я слишком долго прожил, чтобы выбирать из того, что мне подсовывают.

Я обернулся к Петру Павловичу.

— В самой их затее сидит фальшь, и крупная. Чагин трубит на весь эфир, что князь отбирает у дворян собственность. Только отбирать у них нечего: земля как стояла за помещиком, так и стоит, иск не про отнятое. Они добиваются другого, чтобы их землю признали более урожайной, а значит и прибыльной, чем оценила комиссия. Чем прибыльнее земля, тем выше арендная ставка. Платит же её не помещик, а крестьянин, что эту землю пашет.

Юрист медленно склонил голову, и по лицу его я видел, что он уже понял, куда я веду.