Синеус мысленно усмехнулся. Вопрос «где взять людей на смену» не менялся, должно быть, с тех пор, как человечество обзавелось первым копьём и тут же кем-то, кому было жалко на это копьё денег.

— Четыре месяца на кромке — и в тыл, отдыхать и доучиваться, без поблажек, — отрезал Синеус. — Тут не до жалости, тут голый расчёт. Боец, которого не сменили вовремя, обходится тебе дороже, чем врагу.

Панкратов после этого брякнул: интенданты, мол, беда отдельная и вечная. Покуда есть армия, в ней будут воровать жратву и патроны.

— Во-во. Интендант, у которого мука не пропадает, Кузьмич, либо святой, либо просто ещё не нашёл у склада заднюю дверь, — заметил Синеус, и старик впервые за вечер коротко хохотнул.

Дальше разговор свернул к иной теме.

— Единый порядок, — сказал Синеус, постукивая неизменной монеткой по краю карты. — Сигналы рукой и голосом — одни на все полки. Перебросили бойца из Костромы к муромцам, а он команду понимает с полуслова, без переучивания. Сейчас как?

— А никак, — кисло отозвался Ефрем Кузьмич. — В каждом полку своя азбука. Сведёшь два полка в одном бою — десятник десятнику что глухонемой: орут, руками машут, а толку ноль.

— Значит, сводим к одной азбуке. И снаряжение под единый образец, чтобы патрон из костромского подсумка влезал в муромский автомат, а пробитый доспех латали инструментами из общего ящика, не подгоняя под каждый полк заново.

Синеус ногтем провёл по краю карты три борозды.

— Новобранцу дадим три месяца на базовую подготовку. Лучше бы полгода, но как князь прытко расширяется, времени не хватит. На ротации подтянем, если что. Кто уже в строю — тем месяц, освежить навыки и подтянуть. А дальше идёт самое важное: своя наука на каждую тварь. Как Трухляков да Стриг крошить. Ну а Жнец… с Жнецом одной храбростью не сладишь, тут разговор отдельный и долгий.

Теперь Панкратов смотрел на барона не так, как четверть часа назад. Долго молчал подполковник, разглядывая собеседника.

— Барон, вы будто сами в Стрельцах десяток лет оттрубили, — выговорил он негромко, и впервые в голосе не было ни подначки, ни прощупывания, зато появилось уважение, а вместе с ним и более формальное обращение.

Стефан крутанул самокрутку в пальцах, не затягиваясь.

— Больше, чем ты думаешь, Кузьмич.

Сказал он это ровно, без нажима, и старик принял ответ за оборот речи. Правда же была в том, что человек напротив водил полки в те годы, когда об этих Стрельцах никто и не слыхивал, когда строй смыкали щит к щиту под северным небом, а кровь на снегу оставалась единственной краской зимы. Скажи он такое вслух — прослывёт безумцем. Оттого и молчал.

С этой минуты в Панкратове что-то сдвинулось. Он разглядел в присланном сверху бароне человека, знающего солдатское ремесло не по книгам, и и этого оказалось достаточно.

— Спрошу начистоту, — подался через стол ветеран. — Болтают, будто вы князю в Америке подсобили Абсолюта завалить. Так это?

— Правда, — кивнул Синеус.

Панкратов крякнул, дёрнул себя за ус.

— Так чего ж вы на совещании промолчали? Огнев в лоб спрашивал, командовали ли вы людьми, а вы повели плечом да съехали с темы. С эдаким-то послужным любого брюзгу заткнули бы.

— Затем и промолчал, — отозвался Синеус, и в углах рта у него дрогнула невесёлая усмешка. — Поднимись я и объяви, что валил Абсолюта плечом к плечу с князем, вышла бы пустая похвальба. Будто примазываюсь к чужой славе. Никто в том зале не видел меня в бою. Откуда им знать, рубился я там или отсиживался по кустам, пока другие гибли? Россказни о былой доблести ломаного гроша не стоят, пока человек сам не докажет, что понимает, о чём толкует. Покажу себя, поверят и так. А трепать языком наперёд незачем, только цену себе собьёшь.

Панкратов намотал седой ус на палец, помолчал, кивнул. Слова барона он будто прикладывал к какой-то своей внутренней мерке, и не мог не согласиться.

— Лицо-то у вас молодое, Ваше Благородие, — сказал он наконец. — Тридцати на вид не дашь. А рассуждаете, будто три жизни за плечами.

— Это снаружи, Кузьмич, — обронил Синеус.

К полуночи на отдельном листе сам собой сложился черновой план лагеря. Проступили периметр, учебные поля, линии стрельбищ. Появился отдельный двор, где новобранцы будут рубить привозные туши, чтобы попривыкли к мертвечине загодя, а не в первом бою. Лазарет Синеус пометил особо и приписал запас снадобий против истощения — без этого на кромке делать нечего. Панкратов разбирал чертёж, водя по линиям заскорузлым пальцем, и наконец уронил с уважением:

— Вы будто всю жизнь армии строили, Ваше Благородие.

Синеус не подтвердил и спорить не стал. Отшутился, а заодно, будто против воли, выпустил наружу правило, добытое совсем не здесь и совсем не дёшево.