— А теперь о том, что должно занимать эту Думу куда сильнее. Пятеро помещиков наняли одного из лучших стряпчих Содружества, подали иски на княжеские казённые комиссии и в открытую внесли в княжескую думу жалобу против княжеского указа, — я обвёл бояр взглядом, и шёпот в зале стих. — В том мире, откуда тянутся ваши Бархатные книги, землевладельца помельче за этакую дерзость стёрли бы в порошок, а холопа за слово против барина запороли бы на конюшне насмерть. Здесь за это никого не вздёрнули и по миру не пустили. А прежде чем жалеть истцов, вдумайтесь, чего они добиваются. Они требуют признать их землю прибыльнее, чем оценила комиссия. Земля прибыльнее — арендная ставка выше, а платит эту ставку не помещик, а крестьянин, который ту землю пашет. Выходит, пятеро богатейших дворов наняли самого дорогого законника Содружества не затем, чтобы вернуть отнятое. Отнимать у них нечего. Наняли, чтобы содрать со своих же мужиков побольше, и называют это защитой попранных прав.

Чагин сидел не шелохнувшись, лишь пальцы его чуть стиснули папку.

— Где помещика обидела комиссия, там недополученное вернут по факту, по урожаям и книгам, до последней копейки, — продолжал я, чеканя каждое слово. — А где под вывеской попранных прав попытались нажиться на собственных крестьянах, это увидит всё Содружество. Правы истцы или нет, рассудит суд, а не барская воля и не вспышка княжьего гнева. Вот что такое закон, который вяжет руки и самому князю, — я шагнул к самому краю помоста, и голос мой зазвенел. — Так что выбирайте, господа. Вы и всё дворянство, что смотрит сейчас в эфир. Либо такой закон, либо назад, в тот славный мир, где всё решала сила аристократа на его земле. Третьего не предложу. Вот только моя сила на порядок больше, чем ваша, — металлические предметы в зале завибрировали. — Поэтому думайте хорошенько…

Зал молчал. Молчал и Чагин, и в этом молчании я читал, что укол его прошёл мимо цели.

Уже вечером Коршунов дополнил своё отчёт новыми деталями.

— Пошарили мои ребята по земле, Прохор Игнатич, — сказал он. — Жалобщики ваши — мелкота, и живут врозь. Один другого и в лицо-то не знает, живут по разным княжествам. Сами по себе они в коллективный иск нипочём не сбились бы, а столичного Чагина и подавно не потянули: он один стоит дороже, чем вся их пятёрка выручает за год. Стало быть, кто-то их свёл, заплатил и расписал, кому куда бить. И вот что занятно: давили на всех пятерых, да не дуриком, а с расчётом. Этого деньгой купили, того просто припугнули. А третьего, сдаётся мне, ядрёна-матрёна, держат за глотку старым грешком, про который он и думать забыл.

— Давай подробно про того, кого пугали.

— А пугали его свои же, соседи-помещики, — Коршунов качнул головой. — Нашептали на ухо: «Влез в пилот — Платонов после так и скажет, что ты сам, по доброй воле, согласился, а там и землю заберёт, до последней межи». Помещик-то ваш не дурак и не враг. Он и в цифры верит, и вам верит. А поднимет глаза — кругом соседи, и каждый глядит на него как на иуду, что всё своё сословие продал. Жена ночами не спит, в слезах: «Пустят нам красного петуха под крышу, и куда мы тогда с ребятишками?» — Родион развёл руками. — Так что не в цифрах беда, Прохор Игнатич. Беда, что дворяне боятся соседа крепче, чем вас.

Я отошёл к окну. Услышанное укладывалось тяжело. Страх перед соседом был мне понятнее любой бумажки.

— И напоследок самое лакомое, — прибавил Коршунов, и в водянистых глазах его мелькнул охотничий блеск. — Чагин прежде вёл дела одного белгородского рода. А деньги на нынешнюю авантюру притекли к нему через посредника, через некоего Шкурина, костромского купчишку, что и раньше отметился анонимными подачками недовольным. Прямых улик нет, сходу не подберёшься. Зато рука всё та же. Некий белгородский князь восседает в эфире уважаемым человеком, толкует о судьбе крестьян и о грядущем голоде, а из-под полы оплачивает юридическую возню на чужой земле. Воронья стая над падалью кружит…

— Юсупов, — выговорил я.

— Он самый, — подтвердил Коршунов. — Сам-то рук не марает. Это у него другие в навозе по локоть, а он сверху глядит, да нос платочком прикрывает.

Имя это не было для меня новостью. Гладкое, загодя заготовленное выступление белгородского князя на чужом канале я запомнил ещё тогда и отложил в отдельный ящик.

— Достойный противник дрался бы в открытую, — сказал я, глядя в темнеющее окно. — Этот хоронится за чужими исками и чужими именами. Стало быть, прятать ему есть что не только в методах. Копай под Белгород, Родион. И не под иск, а под самого Юсупова.

— Так точно, — отозвался собеседник. — Капитан Коршунов и не таких лис из нор за хвост вытаскивал!

Глава 12

Вслед за Ковровым в Угрюм пожаловал второй гость.

Князь Игорь Павлович Трубецкой, правитель Покрова, невысокий белобрысый человек с аккуратной бородкой и крючковатым носом. Я помнил его распорядителем той давней дуэли с Архимагистром Крамским, помнил и упорный нейтралитет, в котором он пережидал, пока осядет пыль. Сейчас от прежней выжидательной невозмутимости не осталось и следа. В отличие от ковровского князя этот приехал не с цифрами, а с бедой, что стояла у него поперёк горла. Князь нервничал. Просить он не привык, и каждое слово давалось ему с трудом.

— Я к вам, Прохор Игнатьевич, по тому же делу, что и соседушка мой Иосиф Андреевич, — начал он, отказавшись от предложенного кресла и нервно комкая в руках платок, которым вытирал пот с лица. — И врать не стану, будто сам додумался. Поехал следом за ним. Ковров-то приехал к вам, надо полагать, степенно, с цифрами, как он это умеет, а я вот с ямами на дорогах да с тоской в сердце.