— Я водил людей, Кузьмич. Давно и далеко, — он не спеша затянулся, отвёл дым в сторону. — И усвоил одно: того, кого свои в учении гоняли до кровавого пота, в первом бою хоронят реже, чем того, кого щадили. Жалость командира убивает вернее вражеского клинка.

Ветеран принял слова за крепкую фигуру речи бывалого вояки и не догадался, что человек напротив говорит буквально: тот и впрямь водил армии, а не роты. Воодушевившись, Панкратов пристукнул ладонью по чертежу.

— Теперь-то заживём, барон. Отстроим корпус на годы вперёд, поставим дело так, что и внукам нашим…

Синеус притушил сигарету резче, чем намеревался, вдавив её в край жестяной пепельницы.

— Сперва отстроим, потом уж про внуков, — ответил он суше прежнего.

Разговоры про «заживём» он обрывал всегда. Заживём — это про завтра, а думать о завтрашнем дне для себя он отучился давным-давно. Думалось ему только о работе, что лежала перед ним сегодня. За тренировочный центр он взялся не ради того, что поднимется здесь через годы, и не ради внуков, которых у него не будет. Взялся он ради другого, чтобы сбежать от собственных мыслей и вечерами не оставаться наедине с собой и с тем, что в себе таскал.

— А сам ты что про князя скажешь? — спросил он, разминая в пальцах новую сигарету. — Ты ведь с ним плечом к плечу стоял. А я в ту пору… в другом месте был.

В другом, ага. На лабораторном столе Гильдии, в аркалиевых цепях, под лампой, которую не гасили сутками, где из него год за годом пытались выпытать секреты бессмертия. Этого он вслух не сказал.

Панкратов оживился. По одному тому, как он заговорил, читалось: тема ветерану в радость.

— Князь — кремень, барон. Я его ещё в Угрюме застал, когда он сам гонял ополченцев и учил всяких аристократиков навроде молодого Илюшки Бутурлина, с какого конца за меч берутся. Другой воевода выставит новобранца на плац, отойдёт в тенёк да и сидит, ручки на пузе сложив. А этот вставал в строй наравне со всеми, показывал руками, и к себе был строже, чем к любому из нас, — ветеран усмехнулся какому-то своему воспоминанию. — Под Угрюмом, когда Бздыхи валом попёрли, он мне и слова поперёк не сказал: дал косить тварей из Трещоток, как сам считаю нужным. Машина, к слову, душевная. Трещит, кожух печёт, руки потом неделю гудят, зато после неё на поле прибрано, словно тёща с тряпкой прошлась. Под руку не лез, не дёргал, доверял. А кончился бой, молодые нос воротят от сбора ядер Эссенции, брезгуют, так он первым по локоть в эту жижу и полез. Людей зря не клал, вот за что уважаю. Сила в нём страшная, а в дело он её пускает с холодной головой, не ради глупой удали.

Синеус слушал, и под рёбрами у него тихо потягивало. Откуда у Платонова эта закваска и эта хватка, он знал лучше всех на свете. Кому ж и знать, как не ему. Вслух только кивнул:

— Похоже на правду.

Назавтра он подал в казначейство заявку на бюджет для нового центра. Германн Белозёров принял бумагу, мазнул по ней взглядом и отправил в общую очередь. Стрельцы в первоочередных не значились: казну в ту пору рвали на части и аудиты, и земельная реформа, и стройки разом по шести княжествам. Спорить с этой очередью Синеус не стал, как и бежать к брату. Он явился к казначею сам и выложил на стол расчёты — график окупаемости в результате полномасштабной защиты дорог для купцов, а рядом столбец, куда было сведено, во что обошлась казне за один лишь год разноголосица между полками. И в деньгах, и в похоронках.

— А вот и главное, граф, — добавил он, кладя сверху короткую выписку. — Задачу важной назвал сам князь. Не вторая очередь, а критическая необходимость. Это его слова, не мои.

Казначей поднял глаза, и в них мелькнуло удивление: этакой въедливости от человека с повадкой рубаки он не ждал.

— Цифры у вас сходятся, барон, — сухо обронил он, перекладывая лист за листом. — Хоть и подгадали вы не ко времени.

— Бездушные тоже приходят не ко времени, — обронил Синеус.

Германн поджал губы, только цифры оказались упрямее его скепсиса. Денег выделил. Победа вышла крохотная, для Стрельцов в полках вовсе невидимая, зато для будущей машины обучения решающая: без неё всё остальное рассыпалось бы впустую.

***

Доклад лёг мне на стол под вечер, и уже по тому, как Пётр Павлович раскладывал передо мной бумаги, я понял: лёгкого разговора не выйдет.

— Пятеро помещиков из восемнадцати, что вошли в пилотный проект, подали иски, Ваша Светлость, — проговорил он, придерживая верхний лист. — Каждый в своём княжестве, каждый своему выездному судье, и ни один — ни на реформу, ни на вас. Целят в конкретный акт казённой комиссии. Мол, та комиссия закрепила арендную ставку ниже рыночной и тем нанесла землевладельцу убыток, а это посягательство на право собственности.

Я взял один из исков, пробежал глазами. Составлено гладко: с расчётами, со ссылками на тот самый кодекс, что я и провозгласил. Чистая работа, грамотная, без зазубрины, за которую удалось бы зацепиться.

— Рука одна, — сказал я.