Он не сказал, от чьей руки полегла большая часть этой родни. Отца я свалил в магическом поединке под Угрюмом, Харитона зарубил на дуэли, близнецов положил в Сергиевом Посаде, когда они пришли по мою душу. Германн знал это лучше всех в городе и всё-таки стоял передо мной, выпрашивая жизнь последнему брату, а не предъявляя счёт за остальных. Достоинства в этом было больше, чем во всех речах Боярской думы разом.

Сочувствие разыгрывать я не стал, ни к чему оно ему. Он пришёл за правдой, и правду я ему дал.

— Сядь, Германн.

На этот раз он сел. Я подался вперёд, упёршись локтями в стол.

— С тобой просто, потому с тебя и начну. Ты порвал с Воронцовыми, когда я ещё ходил безвестным воеводой. В этой грязи ты не замаран и не будешь. Ни одна строчка приговора Арсения тебе на плечи не ляжет. А если кто в городе осмелится попрекнуть тебя братом, пусть идёт ко мне, и я растолкую ему разницу между человеком и фамилией.

Морщинки у глаз казначея разгладились, будто с него сняли невидимый хомут.

— Теперь о твоём, как ты выразился, поручительстве, — я выждал, подбирая слова поточнее. — Обманулся не ты один. Я и сам видел перед собой сломленного потерями человека, наступившего на горло собственной гордости ради будущего рода. Я тоже принял его желание мира за чистую монету. Ошиблись мы оба, и стыдиться нечего: играл он мастерски, настолько, что провёл двух неглупых людей разом.

Германн слушал, не перебивая, и я видел, как с каждым словом к нему возвращается осанка, которую обстоятельства время от времени из него выбивали.

— Я должен был его раскусить, — глухо выговорил граф, и в голосе прозвенела злость на себя самого. — Я ведь знал Сеню мальчишкой. Видел, каким он рос под отцовской рукой, как тот вытравливал из него, да и Харитона, всё человеческое.

— Ты знал ребёнка, — парировал я, — а судить выпало взрослого, который сорок лет учился прятать свою натуру. Это разные люди, и спрашивать с тебя за за того, кем он стал, несправедливо. Мерзавцев я на своём веку перевидал достаточно, так что поверь: распознать подлеца, который скалится тебе в лицо, способен и слепой. А вот того, кто годами приветливо улыбается и гнёт спину, раскусить почти нельзя.

— Теперь о том, ради чего ты пришёл, — я откинулся в кресле. — Казни не будет.

Он вскинул голову, и в серых глазах зажглось что-то живое.

— Иллюзий не строй, это не милость. Будь Арсений душегубом, как твой старший брат, простился бы с головой, и ни одно твоё слово его бы не спасло. Только интересовали его не жизни, а чужие кошельки, и потому жизнь он сохранит. Каторга, конфискация всего нажитого, лишение титула и дворянства — этого хватит, и это по справедливости, — я выдержал паузу. — Родню его не трону. Ты глава собственного рода, твоя дочь замужем за ландграфом Костромы, твоё имя стоит под бюджетом, что вытащил княжество из банкротства. За брата ты не ответчик. Иди работай.

Германн встал. Поклонился от души и, не прибавив ни слова, вышел.

Оставшись один, я долго разглядывал ручку, брошенную поперёк недописанного листа. Странная штука — чужая преданность, проросшая на пепелище собственной семьи. Германн потерял родных, павших от моей руки, и всё равно служил мне честнее иных, кому я худа не сделал вовсе. Мысль зацепила другую, незваную. Странно было раздавать чужим людям милость, которой не досталось мне самому. Своих братьев в прошлой жизни я не сохранил, а просить за них в тот час оказалось не у кого.

***

Роскошная спортивная машина графа Кантемира Ферзена сошла с шоссе на тёмный просёлок около одиннадцати вечера, и молодой граф Феликс Строганов впервые усомнился, стоила ли затея потраченного вечера. Подъездная аллея тянулась между старых лип. По обе стороны, через равные промежутки, горели светокамни в кованых держателях и бросали на гравий ровный отсвет. За поворотом особняк открылся целиком: трёхэтажный, позапрошлого века, с белыми колоннами и широкой парадной лестницей, на ступенях которой выстроилась прислуга. Лица скрывали гладкие белые маски без единой черты, оставляя на виду только глаза и прорезь для рта.

— Ну как? — Кантемир, старше спутника лет на десять и куда увереннее в себе, разглядывал юношу с ленивой усмешкой человека, заранее знающего ответ. — Я ведь обещал показать тебе, ради чего вообще стоит рождаться в хорошей семье…

Роскошью Феликса было не удивить. Строгановы держали в Москве дом не беднее, а отец, граф Герасим, был не из тех, кто считает деньги. Зацепило другое: изысканность самой обстановки, бесшумные поклоны прислуги, ни разу не разомкнувшей губ.