— В одной из муромских пилотных деревень всплыла мерзость, Прохор Игнатьевич, — сказал он, опускаясь на стул. — Член межевой комиссии, казённый чиновник, занизил оценку земли в пользу помещика. За взятку, разумеется. Крестьяне получили наделы хуже тех, что обрабатывали на деле. Ровно те отрезки, о которых нас предупреждали ландграфиня Безбородко и ландграф Черкасский на совещании. Типовой договор дяди выписан безупречно, к букве не подкопаешься. Только против злокозненных рук исполнителя бумага бессильна.

Удар бил не по карману отдельной деревни, а по самому хребту реформы. Стоит одной комиссии оказаться продажной, и вся деревня решит, что барин с чиновником — одна шайка, а раз так, незачем менять шило на мыло. Крестьяне разуверятся в системе, а дворяне, и без того косящиеся на пилотные проекты, получат повод тыкать пальцем: вот вам ваша справедливость, вот ваши хвалёные цифры. Один продажный землемер способен отравить колодец, из которого предстоит пить всем княжествам.

— Где он? — спросил я.

— Уже под арестом. Взяли утром.

— Межевание в той деревне начать заново, с нуля, новой комиссией, и состав мне покажешь лично, — я прошёлся по кабинету, осаживая злость, чтобы говорить дело, а не рубить сплеча. — И этого мало. Аудиторский приказ с сегодняшнего дня перепроверяет межевание выборочно, по всем пилотным деревням. Договор договором, а за руку землемера пусть держит ревизор.

Артём поморщился. Я будто разом удвоил ему ворох работы, не подкинув ни единой пары рук.

— Людей не хватает, Прохор Игнатьевич. Аудиторы и так разрываются.

— Найми, — отрезал я. — Доверие потеряем — это похуже, чем недосчитаться людей. Назад его потом ни за какие деньги не выкупишь.

Он кивнул, черкнул что-то в своей вечной книжице. Найдёт. Важность происходящего он понимал не хуже моего.

— И вот ещё что, — добавил я, когда финансист уже поднимался. — Дай знать Суворину. Пусть снимет репортаж про арест. Только подаёт не как «князь помог покарать негодяя», а как «система сработала: вор пойман, землю крестьянам вернули, межуют заново и честно». Чиновники, что сидят сейчас по комиссиям и прикидывают, сколько можно отщипнуть, пусть поглядят этот сюжет за ужином. И подавятся.

Артём впервые за весь разговор позволил себе короткую усмешку и вышел. Я снова опустился в кресло. То, что утром улеглось в голове простой мыслью, к вечеру подтвердилось живым делом: вычистить — это полбеды, вычищенное надо ещё и стеречь, иначе труха набьётся в первую же трещину.

Глава 10

Германн Белозёров вошёл без доклада. Одного этого хватило, чтобы я всё понял раньше, чем он разинул рот. За все месяцы во главе моего казначейства граф ни разу не сунулся за порог, пока Савва не объявит о нём по форме. Аккуратность в этикете была ему настолько же присуща, как привычка сводить любой столбец к копейке, где единственная лишняя единица валит весь расчёт. Сейчас казначей стоял посреди кабинета и выглядел, мягко говоря, потрёпанным ударами судьбы. Плечи его несли ту тяжесть, какую я помнил по первым неделям, когда мы вдвоём вытаскивали казну княжества из долговой ямы.

Гадать о причинах такого вида не пришлось. Арсения арестовали утром, а молва в таком городе обгоняет любого курьера.

Я отложил ручку и кивнул на кресло. Германн остался стоять.

— Я пришёл не оправдывать его, Ваша Светлость, — проговорил он, и ровность тона давалась ему явным усилием. — Раз брата взяли, значит, улик собрали с избытком. Выгораживать вора бессмысленно, да я бы и не взялся.

Он замолк. Слова шли всё тяжелее, будто он выдавливал их по одному.

— Я вышел из рода Воронцовых давно, ещё до знакомства с вами. Ничем я Арсению не обязан, и всё-таки он мне брат, — пальцы графа сами легли на перстень безымянного, привычка человека, который в трудную минуту ищет, на что опереться. — Когда вы посоветовали нам помириться, я мог отказаться. Вместо этого протянул ему руку. Сам… Поверил, что у нас выйдет то, что не выходило, пока был жив отец. Выходит, своей верой я поручился за него перед вами.

Подняв голову, он заставил себя смотреть мне в лицо.

— И теперь мне нужно понять одно. Не запятнала ли меня в ваших глазах его кровь. Сохраняю ли я ваше доверие?..

Вот зачем он пришёл на самом деле. Страх за брата стоял у Германна не на первом месте. Куда сильнее он боялся за себя, за место подле меня, заработанное делом, а не родством, которое теперь, чудилось ему, могла замарать мразь с той самой фамилией, что он когда-то с себя стряхнул. Человек, доказавший мне свою верность словом и делом, приготовился услышать, что отныне эта верность под сомнением.

— И последнее, прежде чем замолчу, — добавил граф, опередив меня. — Суд будет, я понимаю и не прошу закрывать глаза на воровство. Прошу о другом. Не казните его.

Голос не дрогнул, хотя каких усилий ему это стоило, читалось по лицу.

— Арсений вор, а не душегуб. Он не травил людей, как Харитон, не подсылал наёмных убийц. Наживался на чужом горе, и за это его ждёт заслуженное наказание, тут я не спорю, — он перевёл дыхание. — И прошу я даже не за него. Я схоронил отца, схоронил старшего брата, схоронил племянников. Из кровной родни остался один Арсений, мерзавец он или нет, и хоронить ещё и его мне бы не хотелось.