Цены на простые похоронные услуги отныне фиксировала казна: подготовка тела, перевозка, погребение. Прейскурант делался публичным, висел в каждом морге и на каждом кладбище и был доступен для ознакомления через Эфирнет любым желающим. Государственную землю приводили в порядок за казённый счёт, и участки больше не делились на «хорошие» и «паршивые» — все содержались наравне. При Казённом приказе учреждалась городская похоронная служба. Частных контор не прикрывали. Хочешь хоронить за деньги — работай по твёрдой цене и с лицензией на руках; круговая порука четырёх городов на том и треснула, в один день. Отдельной строкой прошёл запрет торговать информацией о чужой смерти. Фельдшер, городовой, санитар из морга — любой, кто продал адрес осиротевшей семьи, крепко о том пожалеет.

Огласку этому дал Суворин, сняв не дежурный сюжет про коррупцию вообще, а про живых людей поимённо: камера держала чьи-то стиснутые руки, чью-то оторопь, чьи-то слёзы, и зритель не мог отвести глаз. Из любой беды он умел смастерить историю, а из истории — рейтинг; как именно, я давно бросил допытываться, потому что у фокусника тоже не спрашиваешь, куда девался кролик. Листьев в «Голосе Пограничья» вывалил всё расследование разом — схемы, фамилии, цифры до копейки. Веденеева кинула в Пульс ролик на минуту, и к утру его пересмотрели сотни тысяч раз — больше, чем читало любой мой указ за месяц. Иногда мне всерьёз думалось: зря я учился держать речь перед войском. Надо было — перед магофоном.

А лучшее я приберёг напоследок. Похоронный промысел вписали в аудиторский реестр Артёма, и серая зона, что годами кормилась впотьмах, оказалась под лампой — видать каждую мокрицу. Я-то полагал Владимир вычищенным до самого дна. Однако систему мало возвести, её надо планомерно достраивать, иначе преступник отыщет в ней щель раньше тебя.

Алексея Дорохова я вызвал под вечер, когда суета улеглась.

Давний приятель прежнего Платонова, человек из той жизни, которой я не жил, но память о которой досталась мне в наследство вошёл бочком, мял в руках шляпу и долго не знал, куда деть глаза.

— Прохор, я ведь поблагодарить, — начал он. — За деньги, за всё… Я и не верил уже, что накажут их…

— Не за что благодарить, Лёша, — остановил я его. — Ты показал нам дыру, которую мы проглядели. Это ты нам услугу оказал, а не я тебе.

Он замолчал. Постоял, разглядывая меня так, как разглядывали уже многие из старой жизни Платонова: искал в моём лице прежнего Прохора, того недалёкого, но обаятельного юношу, с которым пили вино и обсуждали мироздание. Не находил. Зато нашёл что-то иное, и этого ему, похоже, хватало.

— Ты изменился, Прохор, — сказал он наконец, тихо.

Ты даже не представляешь насколько.

— Все меняются, Лёша, — ответил я вслух.

***

Две недели в дороге, и каждое княжество оборачивалось для барона Пожарского отдельным миром, со своим норовом и своими болячками.

Кострома встретила его сносными казармами и новеньким, ещё пахнущим оружейным маслом вооружением. Полковник Златоусов держался подчёркнуто холодно, цедил слова сквозь зубы и всем видом давал понять, что заезжему барону тут не рады. Костромских Стрельцов до реформ гоняли конвоем при купеческих караванах, и привычка въелась в людей: сытые, исправные и насквозь невоинственные, точно сторожевые псы, которых годами кормят, а с цепи не спускают ни разу.

Смотр Синеус устраивать не стал и отчётность ворошить не полез. Пройдясь по плацу первого же полка, он первым делом подошёл к облезлому караульному псу, на которого шикнул пробегавший мимо офицер, потрепал зверя за ухом и склонился к ближайшему рядовому.

— Как звать? — спросил он, кивнув на собаку.

— Дымок, вашбродие, — растерялся боец.

Кличку пса Синеус запомнил сразу. Имена офицеров выучит после, если они того стоят. Так повелось ещё в той жизни: полк, где пинают собаку и кормят солдата гнилью, побежит первым, и правило это, выведенное кровью, надёжнее любого устава. Он обошёл двор, поскрёб пальцем котлы, заглянул в миски, перекинулся парой слов с рядовыми. Те разговорились охотно, к концу первой минуты уже перейдя на «ты». Когда молодой сержант принял эту простоту за разрешение фамильярничать и брякнул что-то лишнее, Синеус, не повышая голоса и не меняясь в лице, обронил одну короткую фразу. Сержант смолк на полуслове, подобрался, расправил плечи. Дистанция вернулась на место без окрика и без обиды.

Ярославль оказался другим. Казармы там стояли в аварийном состоянии, зато ремонт уже кипел вовсю и не первую неделю, а полковник Дьяков лучился обходительностью, под которой угадывалась пустота, как под свежей штукатуркой угадывается гнилое бревно. Ярославских Стрельцов прежняя власть превратила в личную охрану бояр, окраинные деревни побросали, и крестьяне там гибли десятками от тварей. Сейчас этого уже не водилось, и всё же память о позоре висела в воздухе, и люди отводили глаза.

Один пожилой сержант, прознав, что барон самолично объезжает все полки до единого, хмыкнул в седые усы:

— Первый начальник, что до нас доехал, а не по магофону спросил, как служба.