Муром Синеуса порадовал. Следы войны с Владимиром там уже зарубцевались, ведь недоумок князь Терехов додумался кинуть своих Стрельцов против армии Владимира. Вдобавок боевого духа у людей было побольше, чем у соседей. Эти дрались всерьёз и знали цену порядку. Полковник Терентьев встретил барона по-деловому, без расшаркиваний и без холода, и оказался единственным из всех, с кем разговор сразу пошёл о тварях, маршрутах и потерях.

Суздаль обдал привычной расхлябанностью: запущенность, бумаги трёхмесячной давности, наследие дряблой тюфякинской руки, которую только-только взялись выправлять. Капитан Вафин, командир суздальской роты Стрельцов, лишь мямлил и отводил глаза, когда речь заходила о найденных нареканиях.

Зато Гаврилов Посад, притиснутый к самому Пограничью, оказался компактным и злым, как и положено месту, где Стрельцам каждый день напоминают, зачем они вообще существуют на свете. Стычки с Бездушными шли там еженощно, и забыть своё ремесло никто не успевал. Майор Веремеев держался сдержанно, но по взгляду читалось ясно: ждёт не разговоров, а конкретики.

Синеус нигде не командовал, не требовал и не закатывал разносов. Смотрел, слушал, записывал, вертя в свободной руке потёртую медную копейку. С рядовыми выходило куда теплее, чем с офицерами, и про тварей, про тропы, про снаряжение солдаты выкладывали ему то, чего полковники предпочитали не выносить из штабов. А командиры, глядя на это, успокаивались. «Ездит, записывает, ну и пусть себе, — читалось на их лицах. — Бумажный генерал, блатной выскочка при княжеской милости».

Тем временем перед бароном разворачивалась настоящая беда, ради которой Платонов его и поставил. Сведения от егерей и дозоров приходили в шести разных форматах, никто их между собой не сводил, и каждое княжество глядело только в собственный огород. Три гнезда на стыке Костромы и Ярославля не значились вообще нигде: оба полка дружно числили этот клочок леса чужим сектором и спихивали друг на друга. Твари там плодились в тишине и покое, не отмеченные ни единой бумагой.

Чтобы залатать прореху, Синеус разослал командирам запросы: патрульные данные, карты гнёзд, сводки потерь. Запросы ушли. Ответы поползли обратно по капле.

Владимирский полк прислал всё, но с задержкой в несколько дней; Гаврилов Посад тоже всё, однако через неделю. Муром завалил уточняющими вопросами, оттягивая выдачу, а Ярославль отдал половину и «запамятовал» вторую. Кострома сослалась на секретность и потребовала личного запроса от князя. Суздаль откопал бумаги трёхмесячной давности и гордился уже тем, что вообще что-то нашёл.

На бюрократическую неразбериху это не походило. Синеус навидался такого в той жизни и узнавал почерк с лёту. Эту войну он уже разгадал: тут не стреляют, тут побеждают тоньше — пришлют запрошенные бумаги, но не все, и не сегодня, и желательно с ошибкой в третьей графе. От приказа полковники не отказывались — исполняли его так медленно и так бестолково, что приказ терял всякий смысл, оставаясь при этом формально исполненным. Согласованное сопротивление, тихое, без единого открытого выпада.

Первым делом захотелось пожаловаться Платонову. Эту мысль Синеус отмёл, едва она поднялась. Побеги он сейчас к брату за подмогой, и подтвердит ровно то, что о нём шепчутся по штабам: ставленник на синекуре, который при первой же проблеме мчит под крыло покровителя. Так доверия не заработать вовек.

Тысячу лет назад, будучи семнадцати лет от роду, он принял под начало таких же упрямых бородатых десятников и сотников, что смотрели на брата конунга, как сопливого щенка. Тогда он начал с того, что сам, первым, повёл передовой отряд в ночную свалку. К исходу третьей битвы они перестали видеть в нём помеху. Здесь творилось то же самое, разве что битвы пока не подвернулось. Битву Синеус добудет позже. А покамест стоило обойтись малой кровью.

Он сел и набросал Огневу короткую депешу, обдумывая каждое слово:

«Полковник, полки делятся сведениями неохотно. От старшего товарища просьба прозвучит весомее моей. Поможете — буду должен. С уважением, барон Пожарский».

Ход был тонкий. Вместо того чтобы давить сверху отсутствующим авторитетом, Синеус обращался к Огневу как к профессионалу и неформальному вожаку всей этой своры. Василий Евгеньевич мог и пропустить просьбу мимо ушей. Только тогда он сам взваливал на себя ответственность за дыры в обороне шести земель, а уж этого старый служака позволить себе не мог.

Через три дня документы пошли. Не все и не разом, но для работы хватило. Синеус разложил перед собой первые сведённые карты, отыскал взглядом тот самый ничейный клин на стыке Костромы и Ярославля и придавил его монетой к столу.

— С тебя и начнём, — проговорил он вслух, обращаясь к трём незримым гнёздам.

***

Артём пришёл ко мне под вечер, и по тому, как он переступил порог, я понял: новости скверные. Стремянников-младший умел держать лицо, когда речь шла о деньгах, но сейчас финансовая невозмутимость ему отказывала.