Висконти сменил её на помосте, и знакомая плутоватая ухмылка, при виде которой хочется пересчитать монеты в кармане, мелькнула даже сейчас, когда итальянец с достоинством кланялся. Де Монтескьё щурился на закатное солнце с оскорблённым видом, но медаль взял молча и с коротким кивком. Токугава, полная ему противоположность, взлетела на помост вприпрыжку, стиснула награду у груди и поклонилась в пояс, и по площади прошёл тёплый смешок. Потом они пошли один за другим, быстрее: аль-Хаттаб тяжело склонил бритую макушку, Бхатт крутанул медаль в пальцах, разглядывая на свет, Уртадо попробовал свою на зуб, вызвав в первых рядах гогот, а Диалло забрала награду и сгинула так бесшумно, что я моргнул и потерял её из виду. Последним доски помоста затрещали под Хауглундом, и норвежец взял руку Хранительницы двумя пальцами, будто тонкостенный стакан.

Потом Мари-Луиз повернулась ко мне.

— Князь Прохор Платонов, — её голос перекрыл ветер с озера. — Медаль Двух Огней за боевые заслуги и выдающийся вклад в безопасность Бастиона. Крест Обвандияга, высшая военная награда Детройта, за исключительную доблесть и уничтожение Абсолюта.

Я шагнул к ней. Она прикрепила медаль к кирасе, следом крест на тёмно-синей ленте, тяжёлый, из незнакомого металла с профилем Обвандияга в военном головном уборе на аверсе. Площадь рявкнула, и рёв четверти миллиона глоток, в котором смешались облегчение и слёзы, ударил в грудную клетку, как отдача от выстрела.

Затем Хранительница вызывала наших: гвардейцев Федота, Сигурда, Василису, рыцарей Дитриха, Лесных Стражей Хольгерссона, стрелков Эстлунда, капитана Аветисяна и его горцев, Строганова и Шуйского. Каждый получил свою медаль, и перечислять формулировки смысла не было, все они сводились к одному: дрались за чужой город, как за свой.

Стефана Пожарского Хранительница вызвала отдельно, и формулировка прозвучала весомо: «За исключительный героизм в рейде против Глашатаев, за многократное спасение союзных бойцов ценой собственного здоровья, за личную доблесть при обороне стен Детройта».

Синеус поднялся на помост, встал перед Хранительницей, как стоят на построении, и принял медаль с лицом человека, которого награждают за то, что он считает обычной работой. Мари-Луиз задержала его ладонь на секунду дольше и заглянула ему в глаза.

Бёрк, почти полностью поправившийся, получил крест за оборону лазарета и бой с Хладом. Ишикава с целителями удостоились Медали Ваавийатаноонг, и когда Мари-Луиз огласила формулировку на оттава, площадь откликнулась одобрительным гулом.

Последним шло поминовение. Хранительница зачитывала имена. Велеславский. Митрофан. Захар. Мои люди, обращённые некроволной в Трухляков и упокоенные моей собственной рукой. Солдаты гарнизона, не вернувшиеся со стен. Рыцари Дитриха, оставшиеся в мёртвой зоне. Мирные жители, ушедшие от голода, холода и Бездушных. Перечень читали три минуты, и площадь молчала так, что слышен был ветер с озера Эри.

***

К восьми вечера Мари-Луиз распорядилась накрыть столы в своей резиденции, и тот превратился в нечто среднее между штабной столовой и банкетом: длинные деревянные столы буквой «П», канделябры из запасников, разнокалиберная посуда.

Я занял центр длинного стола. По правую руку Дитрих, по левую Синеус. Впервые брат находился рядом со мной не на отшибе, не в тени, а в ближнем кругу, на виду у всех. Брат сидел прямо, положив кисти на стол, и по его лицу трудно было прочесть что-либо, хотя я замечал, как пальцы то и дело теребят край салфетки.

Василиса с Сигурдом устроились через пару мест от нас. Швед положил руку на спинку стула Голицыной, давая понять всем остальным, что на эту девушку не стоит даже смотреть, не то что флиртовать. Княжна порозовела, в зелёных глазах мелькнул задорный блеск.

Федот сидел с гвардейцами в дальнем конце, и держался он с достоинством, которое одинаково годится и для парадного обеда и для тризны, потому что среди его людей двоих недоставало, и пустые места бросались в глаза громче любых речей. Хольгерссон расположился рядом с Эстлундом. Два северянина уже обменивались фляжками, и судя по запаху, содержимое к детройтскому кофе отношения не имело.

Арбитры заняли отдельную секцию, но граница просуществовала минут десять. Токугава пересела к гвардейцам Федота, и оттуда покатился её звонкий голос, скачущий с темы на тему со скоростью, от которой собеседники не успевали моргать.

— А вот у нас в Хэйан-кё молнию ловят в бамбуковые стержни! — долетело от неё через полстола. — Нет, серьёзно! Бамбук, если его правильно обработать…

— Госпожа Токугава, а правда, что вы можете убить человека рукопожатием? — встрял кто-то из гвардейцев.

— Только если он мне не нравится! — хохотнула она.

Уртадо подсел к шведу и норвежцу, с ходу принявшись задирать второго.

— Торвальд, ты же клялся, что если я переживу этот рейд, научишь меня воздушной магии.

Норвежец гулко хмыкнул.

— Я обещал тебе налить, а ты перепутал. Склероз, наверное.

— Я тебя моложе на лет на пятнадцать.

— Тем хуже для тебя: старческий маразм в таком возрасте.

Аль-Хаттаб, как водится, отсел в сторону. Чашка чая, мелкие глотки, прикрытые веки. Вокруг него могли палить из пушек, а бритая голова не дрогнула бы, покуда чай не допит.