Кульминация глупости, как покажет ближайшее будущее, была обставлена со вкусом. Арендованный целиком зал на втором этаже, столы с белыми скатертями, подсвечники, меню с куриным жульеном и расстегаями с осетриной. Банкет оплатил костромской купец, чей промысел посредничества в продаже должностей пересох при платоновской администрации и который вложился в затею Шубина в тщетной надежде, что возврат прежних порядков воскресит источник дохода. Пятьдесят рублей серебром за вечер, с вином и коньяком.

К шести вечера в зале набралось человек двадцать пять-тридцать: суздальские помещики, пара отставных офицеров из Ярославля, затаивших обиду на Засекину после разгрома под Небылым, чиновник из Владимира, тосковавший по временам, когда за закрытые глаза платили щедро, и горстка мелкого дворянства из Костромы и Мурома, потерявшего при Платонове кто доходы, кто должности. Половина приехала по убеждению, половина ради дармовой выпивки, и отличить одних от других не взялся бы даже отменный сыщик.

Шубин восседал во главе стола и лучился, как начищенный самовар.

Ужин дошёл до середины, когда Авксентий Мамонтович поднялся и разинул рот.

— Господа! — провозгласил он голосом, который, по его разумению, звучал величественно, а на деле срывался в хриплый фальцет. — Князь Платонов погиб в заморщине! Это установленный факт! Его власть более не имеет силы! Суздальское дворянство свободно от присяги, данной под принуждением!

Обведя зал глазами, он нашёл то, что искал: несколько голов кивнули. Один хлопнул ладонью по столу.

— Мы, потомственные дворяне, — Шубин набрал побольше воздуху, — не затем получали земли от предков, чтобы кланяться мужику на троне! Платоновские реформы есть грабёж и надругательство! Мужик станет ровней дворянину, а мы превратимся в приживалов на собственной земле! Равные права для черни? Чтобы мой конюх сидел рядом со мной на одной скамье?

Густой пьяный ропот одобрения прокатился по залу, братья Протасовы захлопали, а Курочкин от избытка чувств стукнул кулаком по столу и расплескал вино на скатерть.

— Нашу борьбу поддерживают люди с именем и весом! — Шубин разбушевался ещё сильнее. — Род Потёмкиных знает о нашем деле и сочувствует! Наследие Иллариона Фаддеевича живо, его борьба не закончена, и мы подхватим это знамя!

Реакция была неоднородной, хотя боярин этого не разглядел. Большинство помещиков хлопало. Мельников, потерявший пол-роты, хмуро кивал с тупым отчаянием человека, которому всё равно куда, лишь бы против. Гущин из Костромы прикидывал, сколько ещё бесплатного коньяка получится влить, прежде чем от него потребуют обязательств. Салтыков молчал, уложив руки на колени, и по его физиономии читалось, что он уже пожалел о приезде. Бобылёв, капитан с тиком, морщился. Он ненавидел Прохора, но присоединяться к ватаге самоуверенных болванов, не отличающих застольную болтовню от военного совета, было ниже его достоинства.

Купец, оплативший банкет, тихо допивал коньяк и подсчитывал убытки.

А Шубин всё говорил. О «возвращении к заветам предков», об «отмене грабительских реформ», о «защите прав потомственного дворянства», о том, что никто не заставит их кланяться мужикам. Говорил долго, сбивался, путал имена и даты, терял начало собственных фраз и договаривал их как придётся. Лицо побагровело от коньяка и от чувства собственной значимости, глаза блестели, и он искренне верил, что творит историю.

Авксентий Мамонтович Шубин, пиромант ранга Ученик первой ступени, способный усилием воли разве что раскурить трубку, не замечал того, что заметил бы любой обладатель минимального чувства самосохранения. Он собрал два десятка свидетелей в одном зале, публично объявил правящего князя погибшим без единого доказательства, призвал дворян к отречению от присяги, что по любому кодексу Содружества тянуло на государственную измену, поимённо назвал сообщников при людях, которых знал от силы неделю, и апеллировал к Потёмкиным, чья фамилия в народе давно сделалась синонимом предательства.

Трактирщик «Золотого Карпа», невысокий мужчина с залысинами и цепкими глазами, запомнил каждое слово.

Глава 5

Портал запустили к девяти. Хранительница выбила нам приоритетное окно, потому что Бастион всеми силами навёрстывал упущенное время, и поток грузов и людей тёк во все стороны сплошной рекой. Площадку у станции накрыло гудением рунных контуров, которое отдавалось в подошвах ботинок, а с Великих Озёр тянуло сыростью. Над западным сектором клубилась строительная пыль рыжего цвета, но уже от возводимых заново построек, а не масштабных разрушений. Детройт вовсю зализывал раны. Лязг и скрежет инструментов, перестук молотков с самого рассвета — великая стройка, на которой непременно озолотятся местные подрядчики.

Арбитры уходили первыми.

У входа в портальный зал меня дожидалась фон Герсдорф с небольшим кофром в правой руке. Механические пальцы протеза левой повторяли каждый мелкий жест живой конечности с такой плавностью, что только тусклый отблеск металла да тончайшая вязь рун вдоль фаланг выдавали подмену. Я протянул ладонь. Баронесса коротко стиснула её правой, живой рукой, ровно на секунду и уставилась мне в переносицу серыми немигающими глазами.