Фитомант удалился, бормоча себе под нос что-то на хинди. Из всех Арбитров Бхатт производил самое обманчиво безвредное впечатление — рассеянный любитель пряностей с вечно перепачканными пальцами и сумкой склянок на плече, что позвякивала на каждом шагу. А ведь этот тихий человек в бою превращал корни деревьев в удавки для Бездушных, что играючи прорастали шипами сквозь панцирь Жнеца.

Откуда маркиз Висконти раздобыл безупречный костюм посреди разрушенного города, где половина жителей ночевала в промышленных ангарах, я так и не понял. Загадка, которую не стоило разгадывать. Черноволосый миланец протянул руку с длинными пальцами пианиста и обаятельно улыбнулся.

— Князь, если когда-нибудь окажетесь в Милане, — голос Энцо звучал так, будто он приглашал на воскресный обед, а не прощался после осады, — у моей семьи есть погреб, содержимому которого двести лет. Вы заслужили бутылку, которую я берегу для особого случая.

— Я не пью вино, — усмехнулся я.

— Значит, начнёте, — Висконти оскалился шире.

Рукопожатие вышло твёрже, чем ожидаешь от подобных рук. Гемомант из Ломбардской лиги, поднятый на ноги за неделю стараниями целителей Ишикавы, выглядел так, будто провёл последний месяц на курорте. Знакомая плутоватая ухмылка мелькнула и погасла, когда итальянец повернулся к порталу.

Уртадо хлопнул меня по плечу. Федот неодобрительно нахмурился, но я остановил его жестом.

— В следующий раз, когда мир будет рушиться, — оскал Маркоса вышел особенно широким, — пусть это случится где-нибудь потеплее. Я чуть яйца не отморозил.

Против воли я коротко хохотнул. Аргентинский уличный боец с Реликтом в грудине подмигнул и отвалил, тут же прицепившись к де Монтескьё. Француз процедил что-то сквозь зубы, Уртадо заржал, и привычная их перебранка возобновилась, будто осады и не было. Я давно заметил, что люди, которые искренне друг друга терпеть не могут, разлучаются куда неохотнее, чем друзья.

Амара Диалло объявилась бесшумно, как тень. Малийская охотница с ритуальными шрамами на скулах посмотрела мне в глаза и обхватила предплечье — вероятно, жест воинского уважения, более личный, чем любое рукопожатие. Я ответил тем же, и мы простояли так секунду.

— Ваши люди хорошо дерутся, — обронила она ровным голосом; не комплимент: констатация.

— Ваш отряд тоже.

Охотница качнула головой, принимая ответную любезность. Развернулась к порталу. На полпути её окликнул гвардеец Михаил — детина с оттопыренными ушами, которые немедленно налились краской.

— Амара, — выдавил он голосом на полтона выше обычного. — Ну, это… удачи. Буду рад ещё раз подраться. В смысле, вместе с тобой.

Диалло обернулась и смотрела на него достаточно долго, чтобы уши гвардейца стали совершенно пунцовыми, и вдруг она улыбнулась. Улыбка получилась смущённая, непривычная на лице воительницы, которая резала Бездушных ритуальными клинками с совершенным спокойствием. Прежняя сдержанность, оказывается, шла не от равнодушия. Охотница протянула Михаилу сложенную бумажку, и я разглядел ряд цифр, записанных мелким почерком. Магофонный номер. Диалло ушла рядом с Уртадо, который немедленно ляпнул ей что-то вполголоса и тут же получил локтем в бочину.

Михаил глядел ей вслед, прижимая бумажку к нагрудному карману, и мечтательно протянул:

— У нас будут самые сильные дети на свете!

— И самые лопоухие, — немедленно встрял Евсей.

— Миша, ты ей хоть имя своё назвал? — схохмил Гаврила.

— Уши-то спрячь, а то она передумает, — не отстал Ярослав.

Михаил не слышал. Стоял столбом, и по физиономии его расплывалась счастливая ухмылка. Мужчина, не успевший представиться, уже планировал потомство. Впрочем, в моём мире это называлось «династическое мышление» и считалось добродетелью.

Гуннар Хауглунд надвинулся на меня, как двухметровая скала весом под сто двадцать килограммов. Огромная его ладонь проглотила мою. Рукопожатие вышло осторожным, а не сильным: исландец привычно контролировал хватку, как привыкают контролировать шаг люди, способные проломить половицу. Один из немногих, кому мне лишь чуть приходилось задирать голову, чтобы посмотреть в лицо. Бледно-голубые глаза задержались на мне дольше, чем на ком-либо из моих спутников.

— Я знаю, что ты тоже прошёл через круг, — произнёс Хауглунд тихо, по-исландски. Не вопрос — утверждение.

Запомнил, стало быть, что я читаю младший Футарк, и не усомнился, что пойму его, ведь исландский, среди скандинавской группы языков является самым архаичным и наиболее близким к древнескандинавскому. Я промолчал, обозначил тень улыбки и стиснул его ладонь чуть крепче.

— Я так и думал, — сказал Гуннар.

Хауглунд чуял связавший нас схожий ритуал кожей, той древней частью рассудка, которая опознаёт равного не по словам и не по рангу, а по чему-то, чему в современных учебниках названия не придумали. Исландец кивнул, выпустил мою руку и потопал прочь. Металлическая сетка помоста застонали под его весом.