Дорога растянулась на двое суток: порталом в Гавриловом Посаде Шубин принципиально не воспользовался, потому что, как он объяснил жене, «нечего кормить платоновский Бастион нашими деньгами. Правда, денег на билет у него всё равно не имелось, поэтому пришлось садиться на грузовой конвой. По вечерам на постоялых дворах он репетировал перед зеркалом речь, которую намеревался произнести перед Потёмкиными. Речь начиналась словами «Ваша Светлость» и оканчивалась патетическим призывом к «объединению лучших сил дворянства», а середина менялась от вечера к вечеру, потому что Авксентий Мамонтович к утру забывал, что придумал накануне.

В результате в Смоленск он въехал основательно пропылённый, в помятом камзоле, со стойким убеждением, что вершит историю.

***

Приёмная канцелярии молодого князя Кирилла Потёмкина занимала вытянутую залу на первом этаже смоленского Кремля: светлые стены, высокие окна, паркет с неброским ковром, ряд стульев вдоль стены и секретарский стол у входа в коридор. Сам секретарь, молодой человек в безукоризненном костюме с аккуратным пробором, предложил гостю подождать и вернулся к бумагам.

Шубин ждал второй час.

Повторно начищенные сапоги жали, камзол давил в животе, а латунные пуговицы, казавшиеся ему величественными в зеркале постоялого двора, здесь, среди смоленской мебели красного дерева и неброской потёмкинской роскоши, выглядели тем, чем и являлись: побрякушками провинциального помещика, нарядившегося не по чину.

На соседнем стуле скучал чиновник, ожидавший утверждения каких-то бумаг. Шубин, органически неспособный молчать, принялся излагать ему всё подряд: что во Владимире рушится порядок, что Платонов сгинул в «заморщине», что дворяне сплачиваются и скоро покончат с «мужицким правлением», и что он, Авксентий Мамонтович, представляет суздальское дворянство и прибыл по делу государственной важности. Чиновник таращил глаза и не перебивал, то ли от испуга, то ли заподозрив в соседе помешанного.

Боярин уже охрип от рассказов, когда в дверях приёмной возникла женщина в тёмном закрытом платье, при виде которой секретарь вытянулся так, как не вытягивался при иных посетителях. Лицо у неё было спокойное, правильное и совершенно неподвижное.

— Кирилл Илларионович занят государственными делами, — произнесла она негромко. — Мария Романовна Потёмкина, рада знакомству. Я могу выслушать дорогого гостя, если он не возражает.

Шубин не просто не возражал. Шубин расцвёл, как отменно унавоженный куст шиповника. Чувство собственной важности его раздулось до невообразимых масштабов, точно горловой мешок у жабы в брачный сезон: сама княгиня вышла его встретить! Авксентий Мамонтович вскочил, поклонился, едва не боднув опешившую вдову, и засеменил за ней в малую гостиную.

Княгиня провела его в малую гостиную, обставленную скупо: круглый столик у окна, два кресла, фарфоровый сервиз, который горничная наполнила чаем, пока Мария Романовна усаживалась напротив гостя, сложив руки на коленях.

Шубин выложил всё как на духу.

Чтобы хранить секреты, для этого необходимо понимать, что именно является секретом, а Авксентий Мамонтович утратил эту способность давным-давно, если она у него вообще когда-нибудь водилась. Он рассказал про обиды: аудиторы Стремянникова снесли заставу, зятю Аркаше указали на дверь, платоновские чиновники рыщут по деревням, суют нос в каждую бумагу. Назвал имена сочувствующих поимённо: Рябов из Заречного, братья Протасовы из Ильинского, пара людей из Владимира, бывший офицер из Ярославля. Описал планы «движения за возврат старых порядков» с такой подробностью, будто оглашал учредительный протокол. Хулил Платонова без разбора: «мужик на троне», «выскочка», «тиран», «разоритель». Размахивал руками, расплёскивая чай из блюдца.

Когда же княгиня попробовала направить этот несвязный поток в чёткое русло и спросила, чего же он от неё хочет, боярин раздухарился и предложил ей «возглавить» движение, а если не возглавить, то хотя бы «дать имя», ведь память покойного мужа, справедливость его борьбы и наследие рода Потёмкиных обязывают.

Мария Романовна слушала. Кивала в нужных местах. На её лице не изменилось ровным счётом ничего, и попробуй разбери, кивала она из сочувствия или с вежливостью человека, дожидающегося, пока проситель выговорится.

— А кто ещё из суздальских бояр разделяет вашу позицию? — осведомилась она, поднося чашку к губам.

Шубин перечислил всех.

— А во Владимире имеются единомышленники?

Боярин припомнил пару фамилий, назвал и их.

— А с деньгами как?

Шубин замялся. С деньгами было скверно, и он это сознавал, но признаться в бедности перед княгиней означало похоронить тот образ, который он старательно лепил. Промямлил что-то про «собирание средств» и «патриотический порыв дворянства».

Мария Романовна допила чай. Поставила чашку на блюдце с мягким фарфоровым щелчком.

— Благодарю вас, Авксентий Мамонтович. Ваши слова свидетельствуют о неравнодушии к судьбам дворянства. Я передам Кириллу Илларионовичу суть вашего визита.

Шубин уезжал окрылённый. Трясясь в бричке извозчика по смоленской мостовой, он уже не сомневался, что княгиня сочувствует, что за ним стоит дом Потёмкиных и что дело пошло по-настоящему.

***

Конец мая. Суздаль. Ресторан «Золотой Карп».