Дождь обрушился ровно в полночь — холодный, частый, заколотил по крыше и парапету, и за считаные секунды промочил рубашки насквозь. Война за Детройт закончилась, кристалл украден, почти месяц меня не было дома, и впереди лежала дорога домой длиной в тысячу нерешённых дел. Мы ещё долго сидели, не замечая дождя. Где-то в спине, в том месте, куда тысячу лет назад вошёл костяной кинжал, расправлялось что-то простое и тёплое, чему я не стал подыскивать названия.

***

Третья неделя мая. Владимирская полицейская управа.

Лукьян Петрович Жданов жевал хлеб с маслом и вареным яйцом. Пятнадцать лет оттрубил старшим следователем при трёх начальниках; кабинет, который им выделили, был тесный, низкий, единственное окошко выходило на задний двор, откуда круглый год тянуло чадом офицерской кухни. Стопка рапортов, перетянутая бечёвкой. Чайник с отбитой ручкой, давно остывший.

Антип Горохов, двадцать шесть лет, три месяца как из патрульных, замечен и возвышен Крыловым, мерил комнату шагами и злился. Злость у него была правильная, рабочая, но до того громкая, что Лукьян прикидывал, не прикрыть ли дверь, а то услышит кто, чего не следует…

— Помещик Муратов перекрыл колодец на своей земле! — Антип рубанул ладонью по столу, стопка рапортов угрожающе покачнулась. — Три деревни пользовались этим колодцем, три! Княжеская канцелярия запретила ему брать деньги за воду, и он послушался, а теперь повесил замок и поставил сторожа с ружьём. Крестьяне волокут воду из речки за две версты. У вдовы одной там грудной ребёнок, так она каждое утро тащит два ведра по просёлку. Я написал рапорт — тишина, написал второй — тишина, спрашиваю начальника, а тот жмёт плечами: «Ждём указаний». Каких, мать его, указаний? Закон нарушен, факты налицо, я готов сам поехать и снять замок хоть сегодня, хоть через час!

Лукьян откусил от краюхи, прожевал. За пятнадцать лет на службе он усвоил две вещи: не торопись с выводами и не торопись с действиями. При Веретинском он еле перебивался, жалованье задерживали на три месяца, арестовывать чьих-то людей было нельзя, а любой мелкий боярич одним звонком мог отправить тебя с должности на улицу. При Платонове впервые за всю карьеру жалованье платили в срок, а сам Жданов мог делать работу, не выясняя при каждом задержании, чей это человек и от кого за него прилетит по шее.

— И ещё, — Антип не унимался. — Помнишь Кулагина, писаря из канцелярии? При новой власти притих, работал чисто, а теперь опять берёт, открыто, не стесняясь, будто учуял, что можно. Своими руками задушил бы.

Лукьян допил остывший чай.

— Начальству виднее, Антип, — проговорил он негромко.

— Да какое, к лешему, начальство?! Князь за океаном, не то живой, не то помер, княгиня молчит, канцелярия молчит, а этот паразит колодцы перекрывает!

Лукьян выждал, пока у парня закончится запал.

— Тебе кажется, что сверху не видно. Может, и не видно, а может, видно поболее, чем нам с тобой отсюда, и решать будут те, кому положено. Пиши ещё один рапорт, фиксируй, клади в стопку. Придёт время — пригодится.

Антип набрал воздуху, выдохнул, сел и придвинул к себе лист бумаги.

***

Конец третьей недели мая. Угрюм, малый зал княжеского особняка.

Ярослава считала огни за окном. Привычка, оставшаяся со времён Северных Волков, когда любой огонёк мог оказаться засадой; здесь за стеклом россыпью горели фонари жилых кварталов, мерцали окна казарм и мастерских, а над заводским районом стояло рыжеватое зарево, от которого небо не темнело до конца даже ночью.

За столом сидел Коршунов, Крылов и Стремянников-младший. Из магофона доносились голоса ландграфов Безбородко и Черкасского.

В соседней комнате спал трёхмесячный Михаил.

Коршунов начал. Блокнот, который, по убеждению Ярославы, давно сросся с его ладонью, лежал раскрытым.

— Итак, Ваша Светлость, двадцать три инцидента за две недели в шести княжествах. Заставы восстановлены в четырёх местах, саботаж указов семь подтверждённых случаев, чиновников, вернувшихся к мздоимству, не менее десятка. В Суздале выгнан учитель из деревенской школы. Трактирных нехороших разговоров десятки, оперативно значимых шесть. Отдельно: помещик Шубин из Суздаля подбивает соседей и объезжает окрестных дворян, агитируя против власти, действует демонстративно.

Княгиня лишь раздраженно вздохнула. Суздаль присоединился в апреле, Прохор уехал за океан в начале мая, и в новом княжестве ещё не успела толком заработать вертикаль власти. Во всю шёл процесс аудита, как в плане кадров, так и в плане бюджета. Ярослава хорошо помнила, как во Владимире, где систему выстраивали полгода, случались осечки и похуже. Суздальский воевода, просидевший на этой должности пятнадцать лет, слал рапорты вместо того чтобы решить вопрос на месте, не потому, что мерзавец, а потому что ещё не усвоил, что при Платонове решения можно принимать самому, не дожидаясь разрешения сверху.